Скотина III (СИ), стр. 50

— Ты моего ублюдка укокошил. Жаль, конечно, что не я своими руками… Но это мелочи. Потому что ты, Боренька, принес мне игрушку новую. А потом — опять забрал. — Он сделал шаг ко мне, и жар от раскаленного металла опалил щеку. — А я, знаешь ли, очень-очень не люблю, когда у меня игрушки отнимают. Это портит мне аппетит.

Не наигрался в детстве, бывает. Мне бы поучиться аппетит портить.

Кочерга пошла ближе. Инстинкт закричал отдернуться, но тело, скованное ремнями, лишь напряглось. Разум лихорадочно заработал. Он хочет не информации. Ему нужна сама пытка, нужен мой страх. Никто спасать не кинется. Егор в паровозе, банду я сам распустил. Руки связаны, милость мало что в носках, так еще и заблокирована. Язык — единственное оружие. Какой аргумент проломит эту броню из сарказма, жестокости и вседозволенности? Только то, что ударит в самое сердце его прошлого. В то время, когда он был не бароном-садистом, а просто Яшей, молодым офицером, который служил с Антоном Скотининым. Яшей Ястребженским, чуть сутуловатым, нескладным, напоминающим…

— Когда у меня забирают игрушки, — продолжил Яков, водя кончиком кочерги в сантиметре от моего глаза, — я всегда нахожу новую. Давай, Боря, сыграем. Угадай, во что? Я подскажу: игра называется «Сколько секунд нужно, чтобы жир начал шипеть на железе?»

Время кончилось. Нужно бить наотмашь, рискуя всем.

— Я-ящер, — выдохнул я, вкладывая в голос всю возможную презрительную усталость. Так старший товарищ, укоряет нерадивого подчиненного. — И когда ты перестанешь зубы драть по каждой ерунде? Какой же из тебя ястреб… Тугодум ты, Я-ящер. Всегда им был.

Кочерга замерла. Лихорадочный блеск в глазах Якова на секунду сменился полным, абсолютным недоумением, а затем — диким, животным интересом.

— Что?.. — просипел он. — Что ты сказал? Откуда ты это знаешь? Ну-ка, повтори!

— Что повторять-то? — я сделал вид, что пытаюсь поудобнее устроиться в кресле, будто мне просто неловко. — Прожектерством занимаешься, а суть где? Как в том походе, помнишь? Чуть весь взвод из-за твоей «смекалки» не накрылся. Я-ящер, давно по жопе подтяжками не получал?

Фраза сработала как удар током. Яков отпрянул на шаг, его лицо побелело.

— Стой… Стой-стой-стой… — он заморгал, его взгляд метнулся по моему лицу, будто пытаясь найти под кожей другого человека. — Ты… Антон? Это… Не может быть. Ты — Скотина? Не верю! Это какой-то трюк!

— Самый простой трюк, Яша. Сними с руки этот дурацкий носок и посмотри, что на пальце. Разве стал бы я, таскать баронский перстень, не будучи бароном? Посмотри и убедись.

Дрожащими руками, забыв про кочергу, Яков сунул руку за мою спину, сквозь ткань носка ощупал массивный камень. Замер, его дыхание стало прерывистым.

— Вечный ученик… Так оно и есть… —прошептал он больше себе, чем мне. — Но как?.. Тебя же… Антона же… в ребенка. А тут… Красиво. Очень красиво.

Его голос снова стал опасным, в нем зазвучали нотки алчного любопытства.

— Не с Нерадивым ли связался? А за связи с Храмом, знаешь, не просто в кисель — и всю семью следом. И всех, кто рядом стоял. И меня пришьют к делу. — Он наклонился ко мне, и в глазах снова вспыхнул болезненный огонь. — Но если сделать все чисто… Или… или если ты у них на крючке… Тогда ты — не жертва.

Он отступил, провел рукой по лицу. В его позе проклюнулась внутренняя борьба — жажда немедленной мести столкнулась с холодным расчетом и древним, закопанным глубоко страхом перед силами, с которыми шутки плохи.

— Рассказывай, Антон. Или кто ты там теперь. Как это вышло? И главное — насколько ты…

Выдыхать еще рано.

— С Храмом я имею дело давно, Яков, — выдал я, снизив голос до доверительного. — Очень давно. Не по своей воле, скажем так. И не до конца понимая, во что ввязался. Птоманты там умеют не просто в трупах копаться. Что-то древнее, запретное. И там платят кровью, разумом или вечной службой. Меня… меня поставили перед выбором. Сгинуть навсегда или продолжить путь в другом обличье, чтобы выполнить задачу. Здесь в столице…

Сейчас важно не давать конкретики, а создать ощущение причастности к чему-то огромному и опасному.

— Ты думаешь, я так просто «омолодился»? — продолжал я. — Тело Бориса… Идеальный агент. Если я провалюсь, они не станут разбираться — кто там внутри. Сожгут всех. Включая тех, кто по незнанию вмешался в их игру.

Я позволил голосу дрогнуть, изобразив не страх за себя, а усталое предупреждение.

— Ты сегодня, Яша, в эту игру влез. Грубо, топорно. А они не любят шума…

Яков слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемо, но я видел, как работает его ум. Он взвешивал. Яков Петрович, при всей своей испорченности, был не глуп. Да, слегка трусоват. Именно трусость, прикрытая бравадой, сейчас станет моим главным союзником.

— И что же, по-твоему, мне теперь делать? — наконец процедил он. — Отпустить тебя с миром? Как будто ничего не было? Да ты меня, Антон, совсем за идиота держишь.

— Я держу тебя за старого сослуживца, который умеет считать риски, — отрезал я. — Это ведь может остаться между нами. Недоразумение, погашенное общим прошлым. В конце концов, мой сын… Борис… тоже переборщил. Если ты продолжишь, то станешь не врагом Скотинину. Ты объявишь войну Храму Нерадивого…

Тишина в подвале начала давить. Даже конвоиры у стены, казалось, затаили дыхание. Яков Петрович отвернулся, прошелся несколько шагов туда-сюда, сжимая и разжимая кулаки в белых перчатках. Наконец, резко обернулся.

— Ладно, — слово далось ему с трудом. — Развязать его. — Яков резко выпрямился, в его глазах мелькнула последняя вспышка азарта. — И мы продолжим этот разговор в более… подходящей обстановке. Твои истории, Антон, стоят бутылки хорошего коньяка. А я как раз…

Договорить барон не успел.

Легкий свист рассекаемого воздуха и мягкий, влажный хлюп. Прямо на середине фразы изо рта барона вылезло узкое лезвие. Яков булькнул, захлебнувшись собственной кровью, и осел на землю, застыл в скрюченной позе. Глаза, еще секунду назад полные ярости и расчета, остекленели. Фигура, замотанная в серые, бесформенные тряпки, выпустила из рук рукоять тонкого стилета.

По периметру подвала, из-за бочек и в проемах темных дверей, материализовались еще с десяток таких же фигур. Люди Якова, застывшие у стены, тоже медленно сползли на пол. Пара силуэтов отделилась и направилась ко мне.

…

Первым подошел массивный мужик с бычьей шеей, огромным горбатым носом и косым шрамом от виска до кадыка. Рядом встала противоположность: сухой, невзрачный, в поношенном сюртуке. Его глаза, маленькие и острые, забегали по мне, словно выискивая слабое место.

— Ну что, паскуда, сразу скажешь, где слезы? — прогрохотал первый, вытаскивая из-за пояса мясницкий тесак, — Или пойдем по длинному пути?

— Остынь, Пеликан. Дай я с ним на его языке побакланю, — заговорил второй. Здоровяк фыркнул и отступил на полшага.

— Борис Антонович, верно? Меня зовут Лев Семенович. Счетовод. Мы с вами в некотором роде коллеги по учету и перераспределению активов. Я представляю интересы группы, которая отвечает в столице за… порядок. Настоящий порядок, без лишних потрясений.

Столичный криминал. Настоящий. Система. Это те, у кого Очемелый на побегушках. Рано или поздно мы обязаны были пересечься, только я планировал это совсем не так.

Змеи. Первый ассоциируется с коброй, ужалит мгновенно, стоит на секунду потерять контроль. Второй — гораздо опаснее, несмотря на неказистую внешность. Это питон, оплетет, задушит словами.

— Вы барона зарезали столичного. — выдал я, кивнув в сторону окровавленной туши, — Какой же это порядок?

Лев Семенович едва заметно улыбнулся.

— Покойный Яков Петрович первый обратился в нашу организацию за консультацией и помощью. Попросил выследить и пригласить для беседы некоего зарвавшегося выскочку. Мы собрали некоторую информацию и удивились, как мир тесен. У нас обнаружился к вам личный интерес. Честно говоря, мы не хотели лишнего шума. Яков Петрович должен был с вами… поразвлечься. А после мы бы просто задали несколько своих вопросов и, возможно, нашли взаимовыгодное решение.