Скотина III (СИ), стр. 46

На пальце — чужой, тяжелый перстень. За спиной не совсем надежная спинка кресла и три Ока. Встали полукругом, руки сведены на уровне диафрагмы. Вместо лиц под серыми капюшонами рваные тени — живое олицетворение безликой власти и надзора. Как как гробовщики, ожидающие чаевых.

На милости бардак. Не открывается экран. Вместо привычного голубого идиотизма — одна тусклая строчка: «Инициирован процесс нейроморфной модуляции. До окончания калибровки: 26:07:33». Больше суток значит буду без связи. Уныло и тоскливо, ни позвонить, ни время посмотреть. На собственный прогресс не полюбоваться. Раньше не тянуло, а вот прямо сейчас руки чешутся. В голове гул и кушать хочется…

Графиня Собакина поднялась с кушетки. Движения плавные, хищные. Скрестила руки на груди, как ножницы, которые вот-вот срежут что-нибудь лишнее. Сама не сделал ни шага, а лишь едва заметно кивнула Овечкину.

Человек с портфельчиком, просеменил вперед, откашлялся. Его голос звонко разрезал напряженный воздух:

— Барон Белозерский, Скотинин Борис Антонович. От имени ее сиятельства, графини Илоны Валерьевны Собакиной, сеньора земель Южного удела, в состав коих исторически и юридически входит Белозерское баронство, вам, как вновь признанному главе вассального рода, надлежит подтвердить омаж — клятву службы и верности.

С Собакиными или без Собакиных — какая разница кому целовать разрез шинели? Срочно вспоминаем, что известно про средневековые отношения. Какие-то обрывки невнятные. Омаж — церемония личной зависимости. Личной. Значит, если сеньор сдохнет, можно будет поискать другого. Путаются мысли. Нужен свой Овечкин, свой секретарь, знающий все лазейки. Егор годится только для того, чтобы незаметно прирезать такого Овечкина в темном переулке.

— Борис, — зашептал дядя Петя, наклоняясь так близко, что дохнуло знаменитым Мурманским коньяком, — Мы потом все обсудим. Все недоразумения… Сейчас тебе надо поднять руку и повторить вслух слова, которые скажет Павел Павлович.

— Ваша милость, — выдал Овечкин, — Не переживайте, я буду произносить слова четко и по слогам. Как для… особо деликатно восприимчивых.

— Боренька, — зашипело с другой стороны, — тебе желательно встать на одно коленочко. Давай пиджачок подержу, потом пыль с брючек смахну.

Кажется, меня за идиота принимают, деревенского. Теоретически еще не поздно подыграть, или поздно? Вассальный договор — вещь полезная, как стул с отверстием. Но зачем графине самой тащиться? Вызвала бы к себе, в золоченый кабинет. Ах, да. Ее имение сейчас представляет собой художественно разбросанные угли. Она здесь не как сеньор, а как беженец с титулом.

Прорезался голос Сергея:

— Борис, ну ты крут! Реально! Заканчивай скучные дела и пошли, я тебе такого жеребца покажу! А потом в Сады поедем, это дело отметить. И в клуб тебя представлю. И на скачки, и…

Ого, двоюродный брат меня заметил! С чего бы это? Как же все это пошло, предсказуемо и тошнотворно. Из жирного позора семьи одним махом в перспективную инвестицию. Перстня на руке графини не видно, я теперь знаю, куда смотреть. Мой тяжелый, а графский вообще должен быть размером с кулак. Кто настоящим графом стал?

— Уважаемые родичи. — Начал я в сторону толпы, подпирающей стену, — Сейчас здесь будут обсуждаться скучные, но важные вопросы. Прошу всех, кто не входит в малый совет, покинуть кабинет.

Матушка пожала плечами и поплыла к двери, за ней Роза со служанками и обоймой младенцев. Остальные продолжили глазеть и лыбиться. Недоуменное молчание перешло в тихий ропот.

— Борис, как же так?

— Не успел бароном стать…

— Оммаж при всех быть должон!

— Какой из него барон, только кольцо получил и уже задрал нос!

— Не срами…

— С молока еще не обсох!

Что я кому хочу доказать? Давно же для себя решил — ничего никому не доказывать, просто двигаться своим курсом. Почему меня старик-инквизор не хотел сюда пускать? Видел неблагоприятные линии будущего. Неблагоприятные для кого?

А может оно к лучшему? Графине нужна помощь, отчаянно нужны оставшиеся ресурсы Скотининых. Старые договоры ничего не стоят, если за ними не стоит реальная воля и сила. Не пора ли другого Борю показать миру?

…

Воздух в комнате вдруг оказался густым и колючим, несмотря на открытое окно. Глухое было окно, поэтому открылось вместе с рамой. Хороший получился вихрь, или я сердиться начинаю, или крепче сейчас, чем в первые дни. Не только рама вылетела, но и хороший кусок стены. С потолка рухнул кусок штукатурки и разбил графин.

— Слишком душно, — произнес я ровно, глядя на последние исчезающие в дверях спины. — Павел Павлович, продолжайте.

Секретарь, побледнел, переглянулся с графиней.

— Мы… э-э-э, готовы засвидетельствовать вашу присягу здесь и сейчас, дабы укрепить законность положения и обеспечить покровительство сеньора.

Я медленно обвел взглядом оставшихся.

— Петр Петрович. Твое экспертное мнение.

— Очевидно, что без поддержки Собакиных не удержаться. Нас сожрут.

Четко выдал, по существу. Хотя глазки прячет.

— Лилия, что скажешь?

— Боря, мне это не нравится.

Другого ответа и не ожидал. Но звучит разумно.

— Сергей?

— Я с отцом!

— Принято к сведению. Но на будущее: если у тебя нет своего мнения — подумай, зачем тебя в совете держать? Мебель дорогая.

— Абрикосса Петровна?

Тетка залепетала, глядя на брата:

— Боря, тут и думать нечего, всегда так делали.

— Петя?

Молчание, сопение. Сидит, трясется, как бы припадок не начался. На прямой вопрос ответил лишь сдавленным хрипом.

— Петя, я задал вопрос, — я повысил голос и приподнял бровь.

— Да пошел ты… знаешь куда… к нерадивому! — выдохнул он, и в его глазах вспыхнула истеричная смесь.

— Знаю. Покинь комнату.

— Ты что, съехал? Я тут…

— Покинь комнату, ты исключен из совета.

Ухмыляется, пыхтит, кулаки сжимает. Вскочил, опрокидывая стул. Силой его что ли выводить? Охрану кликнуть? А за кого вообще охрана?

Интересно, а три потока анамы я потяну? Ладони, горло пробовал. Надо добавить глаза. Височная, скуловая, носовая кость, надбровные дуги. Раньше я анаму в голову не пускал.

Непросто, голова сразу закружилась с непривычки. Тонкими невесомыми струйками, из позвоночника надбровные дуги и сразу назад. Дыхание. Посторонние мысли прочь. Глаза. Глаза и горло. Теперь глаза, горло, ладони. Я посмотрел на Петю и выдохнул волю:

— Говори.

Взгляд брата мгновенно остекленел, рот открылся сам собой.

— Ты жирное, жалкое ничтожество, — зазвучал его голос в гробовой тишине. — Ты должен был сгнить. Все должно было быть моим. Титул, земли, уважение, все. Я ненавижу тебя. Но я не понимаю тебя и боюсь. Ты смотришь как… нежить какая-то. Ты всех нас убьешь. Я мечтал, чтобы твой поезд сошел с рельсов. Я хочу, чтобы ты умер, чтобы страдал. Чтобы лопнул. Но я боюсь. Я трус. Я маленький, жалкий трус…

Печально. На команду «говори» выдается первое, что на языке вертится.

— Пошел вон, — выплюнул я, вкладывая в голос все силы. С непривычки и от напряжения глаза начали слезиться. Чуть не задохнулся от ощущения в горле битого стекла.

Петя развернулся, зашагал к двери как заводная кукла. Запрокинул голову. Дверь открыл лбом, с глухим стуком. Звук его удаляющихся шагов затих в коридоре.

Лица у родичей стали цвета холодной овсянки, секретарь мелко затрясся. Даже в каменных чертах графини промелькнула трещинка. Наблюдатели не дрогнули, небеса не разверзлись, никто меня развопрощать не кинулся. Похоже, в своем собственном гнезде я могу творить что угодно. Пока что.

— Боря, у тебя глаз… пустые, — прошептала Лилия.

— Мы на совете, сестра. Не отвлекаемся, — отрезал я, чувствуя, как из носа потекла теплая струйка. Я смахнул ее тыльной стороной ладони, оставив на белой манжете алый мазок.

Господа, на чем мы остановились? Ах, да! — Юрий Борисович, ваше мнение?

Прадед сидел, как и раньше, в своей позе дряхлого старика, голова на груди, рот полуоткрыт. Слюна почти до колен свисает. Резко всхрапнул, поднимая веки, похожие на старый пергамент.