Скотина III (СИ), стр. 43

— С одной стороны Цыпу жалко, выручать надо. — Выдал я, — С другой — этим тварям в сером тоже не позавидуешь, сами Чижика взяли, сами пусть и расхлебывают. Нет, Бука, это я не тебе, это просто мысли вслух. Информацию принял, все, рассредоточиться и исчезнуть на сутки.

Так-с, оба на вызовы не отвечают. В принципе, знакомые в инквизории есть. Контакт с Александром Олеговичем налажен. Но чую, что сейчас звонить нельзя.

…

Усадьба матушки Розы встретила воротами, распахнутыми настежь. «Усадьба» — громко сказано. Я же сам съем оплатил, а в роскоши неделю назад не купался. Просто просторный, немного обветшалый дом, утопающий в зарослях одичавшего осеннего сада.

Похлопал по щекам мычащего пассажира. Кожа на скуле отстала пластом, обнажив сероватую кость и ряд гнилых зубов.

— Афоня, гони круги по кварталу и жди сигнала. Не бойся, это Петрушка, и он не кусается — нижняя челюсть на веревочках. И не трясись — не поцарапает, сухожилия в руках не работают. И нет, сменить тебя пока некому. У всех премия и законный выходной.

Во дворе бурлила и кипела жизнь. Столы расставлены. Полсотни людей, разбившихся на кучки. Сновала перепуганная прислуга, возбужденная охрана. На круглых каменных очагах жарилось мясо, от которого тянуло паленой шерстью. На дрова деловито рубились остатки яблонь. Музыка — дикая, надрывная — рвалась из чьего-то милости, смешиваясь с пьяными выкриками и хриплым смехом. Вся улица была заставлена каретами и телегами. Не прием, а сборище на пепелище. И все это — Скотинины? Я не ожидал, что столько выжило.

Мой незамысловатый вход почти не заметили. Лишь пара кучек у порога резко оборвала перешептывания, уставившись пустыми, жадными глазами. Остальные были поглощены более впечатляющим зрелищем: на фоне багрового, как запекшаяся кровь, заката к небу медленно полз громадный дымный гриб. Столица такого, пожалуй, не видывала.

В большой гостиной воздух был густым и спертым, несмотря на открытую дверь. Все знакомые лица с тех самых памятных семейных обедов.

Дядя Петя тряс погремушкой перед детской кроваткой с нарочитой нежностью. Брат Петя сразу скривился, будто унюхал тухлятину. И, конечно, четверо наблюдателей по углам, неподвижные, как тени.

Кивнул маме Розе, поймал взволнованный взгляд Лилии. Брата проигнорировал, как пустое место. Рукопожатие дяди с похлопыванием по спине — удар, замаскированный под одобрение. И наконец — объятия матушки. Ее пальцы впились в мою спину с отчаянной силой.

— Боренька, милый, ты приехал! Какой умница! А ты один? А Юля где же?

— Мама, я тут… приехал. Да, один, вот.

Она потащила меня в угол, откуда, казалось, дул ледяной сквозняк.

— Сынок, я тебя сейчас… Ваше сиятельство, позвольте представить вам моего сына — Бореньку. Боренька, это благодетельница наша, Илона Валерьевна.

Женщина. Прямая спина, словно стальной прут вшит в корсет. Сильная, властная, с горделивой посадкой головы. Можно было бы назвать ее величественной, если бы не губы, сложенные в тонкую, презрительную ниточку. Взгляд — холодный, сканирующий, будто разбирающий меня на молекулы. Черты лица вызывали смутное ощущение дежавю. За ее спиной двое охранников с пустыми лицами, личное Око и неприметный тип с потрепанным портфельчиком, глаза которого бегали по комнате, считывая каждую деталь.

Графиня Собакина. Что она забыла в этом доме? Покойная Анна Львовна подтверждала гибель графа, а что с его сыновьями? Если здесь готовятся к выборам нового главы — нужно подтверждение или продление вассальной клятвы… Значит, она взяла бразды в свои руки. Или сыновей тоже «зачистили».

Слишком много народу для обычной семейной встречи.

— Боренька, поклонись ее сиятельству, — прошептала матушка, и в ее голосе прозвучала тихая мольба.

Улыбнулся. Кланяюсь. Сегодня моя работа — быть смирным и вежливым.

Подошел к колыбели, вокруг которой столпились зрители. Веселые карапузы, копошатся, кряхтят. Мордочки красные. Похожи как три капли воды, или как зернышки одного стручка.

— Роза, как ты их различаешь? — озвучил мои мысли дядюшка, шагнув ближе и обняв мачеху за плечи с показной нежностью. — Они же на одно лицо, вылитый Антон.

Счастливая мать приняла ухаживания, ответила кокетливо:

— Петя, не смеши, я мать, я сердцем чувствую. А вообще различать их просто. Антон серьезный, видишь, как лобик морщит. Петя самый непоседливый и крикливый — весь в деда. А это Боренька — у него самый хороший аппетит.

Я покосился на соседей, чтобы убедиться, что на меня никто не косится. Поймал пару косых взглядов. Дядя Петя значит решил за Розой приударить. Вполне логично, при потере кормильца братья должны о семье погибшего заботиться.

Подошла нянька, начала эту живую шаурму раскручивать, пора пеленки менять. К стойкой духоте добавилось новое мощное амбре.

— О-о-о, они уже осененные! Выдал дядя с обиженной интонацией. — Роза, ты чего? А торжество как же? Это дело что, насухую прошло?

У всех трех на ладонях чернели маленькие камушки. Милость размером с горошину.

Роза привстала, оперлась на руку старшей дочери.

— Милослава вот с Лилией с осенением помогли, пока я к вашему приезду готовилась. Я тут совсем закрутилась. Они вот недавно только из храма вернулись. Понимаю, что без торжества… но времена сейчас тяжелые.

— Ты же с Милой не ладила, — удивился дядя.

Матушка переглянулась с Лилией — быстрый, едва уловимый взгляд заговорщиц, — подошла и обняла Розу за плечи.

— Вдовы мы теперь горемычные… Чего уж нам делить.

Я чего-то не понимаю? Я вообще ничего не понимаю! Матушка ведет свою игру — еноту понятно. Еще она кого-то смертельно боится. Получается она в курсе насчет третьего ребенка. Неплохая актриса, Оскара бы не дал, но на местную премию тянет.

— Мама, ты не хотела бы прогуляться, свежим воздухом подышать? — отвлек я.

— Да, Боренька, здесь душно. Мы обязательно поговорим, мне столько надо тебе рассказать. Но сейчас нельзя, не время… понимаешь? Просто поверь.

Бегают глаза, губа прокушена. Пальцы подрагивают, перебирая перстни. Взгляд снова метнулся в сторону графини.

— Просто поверь, сейчас не время.

Нерадивый задери, чего я тут вообще делаю?

Распахнулись двустворчатые двери в смежную комнату. За ними — массивный овальный стол, на нем одинокий графин с мутной водой, пятерка потертых кресел и кушетка. Все лишнее вынесли, оставив голые стены и ощущение зала суда.

Человечек с портфельчиком выскользнул из-за плеча графини, просеменил внутрь и, обернувшись, рявкнул неожиданно сильным, командным голосом:

— Прошу членов малого совета занять свои места!

За стол устремился дядя Петя и жизнерадостная розовощекая женщина. Сестра отца Абрикосса — подсказала память. Не замужем, детей нет. Глаза недоеной буренки, лицо доброе, но признаками интеллекта не обезображено.

В кабинет повалила остальная родня, толкаясь и шипя, выстроились вдоль стен. Встали стрункой, шеи вытягивают. Графиня присела на кушетку, лицо нейтральное, но легкий намек пренебрежительного-брезгливого омерзения не скрыть. Вплыли наблюдатели, рассредоточились. Больше за стол никто не лезет, хотя жадные взгляды вижу, особенно от всяких двоюродных и троюродных.

…

— Господа! Совещание объявляется открытым. С вами ответственный секретарь дворянского собрания — ваш покорный слуга — Овечкин Павел Павлович.

Он надул щеки, словно объявил о начале эпохального саммита, начал зачитывать с милости казенным голосом:

— Оглашаю перечень малого совета рода Скотининых.

Глава рода — Антон Петрович Скотинин — до сего дня считался пропавшим без вести. Смерть не подтверждена родовым древом, но цвет и толщина родовой линии говорят о необратимом повреждении разума. Милость утрачена.

Остап Петрович Скотинин — погиб трагически. Результат официального следствия еще не оглашен. Милость утрачена.

Петр Петрович Скотинин — присутствует.

Наама Скотинина — погибла при отражении нападения на родовое имение. Смерть подтверждена Оком. Милость извлечена в храме Вечного ученика.