Скотина III (СИ), стр. 22

— Прямо гадости?

— Да, самые настоящие. Дяде Павлику сказал, что зря он дирижабль дяди Вити поджег, лучше бы за дочерями следил, они пыльцу в десна втирают. Дяде Вите, что нельзя таким жадным быть, когда откаты все себе. Иначе не только дирижабль сгорит, но активы уплывут, кои он от семьи у Барановых спрятал. Тете Вельге тоже гадости — чтобы прекращала тряпочку Деда Чеси полоскать, не видать ее сыну водяной слезы. Деда ее на петушиных бегах проиграл.

И самому деду Чесе тоже гадость — герои войны своего командира шнурком не душат и с полковой казной в свинарнике не прячутся. Потом меня мой папа осадить хотел, и за ухо дернул. Он меня никогда за ухо не хватал, добрый он, а тут схватил. Больно. Но я ему что не надо меня за ухо, а надо свои почистить. Не делать вид что не слышал, какой дрянью его детей травят.

Потом Арнольд Олегович не сдержался. Сказал, что мне язык вырвать надо. А я ему: «Прежде, чем кому-то язык вырывать, надо белье кружевное снять и подсвечник на место мытым возвращать, горничная удивляется, почему он пахнет плохо».

— Круто. А дедушке, дедушке ты тоже что-то выдал?

— Хотел, на языке вертелось что-то про пещеры червонные. Но дедушка, кажется, понял, что сейчас его очередь. Я уже воздуха в грудь набрал. А тут меня приподняло и в окно выкинуло. Прямо в прудик с уточками. А на берегу садовник травку подстригал. Так на меня вылупился, будто на диво. Я ему тоже гадость: «Пока ты тут глаза пучишь, твою пленница сбежала, какую ты в подвале девять лет держишь». А он за грудь руками схватился и упал. И не дышит.

— Да, потрепала тебя жизнь, Паша, — протянул я.

— Ага, смешно тебе, — выдал толстяк обреченно, — Потом сообщение пришло, что меня из рода выгнали. Единогласно. С лишением дворянских вольностей. Я теперь никто. Вот за что ты меня ненавидишь? Из-за Юли, да?

— Ты, Паша, теперь сила о-го-го. Ты — тот, кто не боится сказать правду в лицо, даже если это стоит ему всего. Ты теперь тот самый Паша, который такую гадость выдать может, что садовники с инфарктами пачками падают. Теперь ты начинаешь новую жизнь. Без этих дядь, теть и дедов. Ты сам себе хозяин. И знаешь что? Это круто. Ты теперь свободен, Паша. И у тебя есть я и Юля. Вместе мы справимся.

Успокоил парня, как смог. Точнее не успокоил, а переключил на другие мысли. Все эти родственники только балласт. Сильному человеку никакой клан, никакие костыли не нужны. Мы всего сами добиваться будем, своим умом и руками. В окончание отправил стихотворение про Бармалея. Пусть у классиков учится.

…

Погоди, Егор, еще пару звонков важных.

— Привет князь.

— Уничтожу, в порошок сотру, — заскрипело в ладони.

И это вместо здрасте. А где же как дела, Боря, хорошо ли кушаешь?

— Чего же ты, князь, ругаешься. Я к тебе с хорошими новостями, с чистым сердцем. Можно сказать — со всей душой.

— Ты? Ты чему моих внуков учишь? Один с криминалом связался, нахватался нерадивщины. Все белье грязное наизнанку вывернул, совет рода перегрызся, теперь враги смертельные. Если узнаю, что это ты его надоумил…

— Все нормально, Василь, если болото изредка не ворошить, в нем лягухи заведутся. Пашу в Крым направляют по обмену. У него же дар открылся, уникальный. Ты на себе уже ощутил.

— Как в Крым, в Храм что ли? Почему я ничего не знаю?

— Князь, лучше за своими внуками приглядывать надо. Влюбились в твоего Пашу пара княжон. Проходу не дают.

— Это еще какие-такие? Стой, паразит. Что значит в Крым? И что за дар такой?

Туговато у князя с многозадачностью, или просто новостями ошарашен.

— А что тут в столице много княжон на выданье? Твой Паша такие стихи читает — княжны прямо пачками падают. Рыжикова — раз. Натура тонкая, ранимая, поэтическая, хотя птомант перспективный. Будет у тебя в роду их сразу два. Ну это если еще и меня считать. Вторая — княжна Берия. Просто клещ, так в твоего Пашу вцепилась. Эта жёстче, ей не стихи и розовые сопли, а нужен сильный, уверенный в себе мужчина. Прямо как твой внук.

Они же кланы северные и центральные из-за чего враждуют? Пашу твоего делят. Имена у обоих красивые, одна Арина, вторая Алефтина. А есть все-таки вкус у Павлика, не иначе в тебя. Признавайся, князь, по молодости сильно чудил?

— Ты хочешь сказать, что… великая княжна? — забубнел князь, — И Рыжикова? Стой. Насчет Храма, это точно? Я же проверю. Я же прямо сейчас…

— Точнее некуда, вечером отправление. — ответил я, стараясь говорить максимально уверенно, — В список он включен, я сам видел. Твои внуки сильнее, чем ты думаешь.

Князь замолчал, и я услышал, как он тяжело дышит. Видимо, новости действительно его ошарашили.

— Боря, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала нотка сомнения, — Ты уверен, что это правильно? Храм… это не шутки.

Сначала озадачить, потом заинтересовать. Далее следовал более деловой разговор, без шуток и подколов. Я менял интонацию, играл голосом, подстраивался сначала под дыхание собеседника, потом и под ход его мыслей. Все ради последней фразы:

— Только помощь твоя нужна, поддержка, без нее не протянет Паша долго. Принимай в род назад и найди ему серебряную пелену.

…

Посмотрел на дядьку, покрывшемуся пунцовыми пятнами от нетерпения.

— Говори, режь правду-матку.

— Все плохо, Боря. Все совсем плохо, — начал Егор, — Ты знаешь, я долго служил в опасном месте. И с тем, что взрывается дело тоже имел. Там, где проходила моя служба, приходилось много минировать и взрывать. Я знаком с составами, гораздо более сильными, чем то, что ты мне дал. Но это не простая взрывчатка. Это футол — состав, которыми в древности взрывали алтари Злого ветра. От одного такого бруска средний алтарь перестанет существовать, черный камень превращается в пыль.

В мире есть много людей, у которых нет принципов. За деньги, слезы или артефакты грабят, убивают и предают. Но никто и никогда, повторюсь, никто и никогда не осмелится уничтожить алтарь. Сила, которая сдерживается алтарями — несет угрозу всему разумному. Смертельную угрозу.

Никто и никогда, Боря. Если я узнаю, что ты с этим связан — я первый сверну тебе шею. Без колебаний и сомнений, в ту же секунду.

— Занятно, — выдавил я из себя. — Тогда делись до конца — кому это нужно?

— Боря, — продолжил дядька с жаром, — у нас здесь обычная жизнь, города, поезда. Люди ходят на работу, учатся и не задумываются, что так не везде. Если концентрация Злого ветра возрастет в несколько раз в наш мир сможет войти Архимерзость. Для этого достаточно на территории среднего города уничтожить каждый третий алтарь.

— Существо из сухого мира, понимаю, наслышан, — ответил я. Что-то глаз у Егора поблескивает нездорово, голос дрожит, рука тоже подрагивает.

— Из мира, где свои боги и свои правила. Чтобы уничтожить одну такую тварь — тысячи людей отдают свои жизни. Если прорвется пара — счет идет на десятки тысяч. Если трое — территория на сотни километров потеряна навсегда, если несколько стран не объединятся.

— Ты не ответил на вопрос — кому это нужно здесь?

— Не перебивай старших. Десять лет я охотился на мерзость, а потом два года на другую… на людей, не носящих на руках камни. Предатели рода людского, и людьми из называть нельзя. Там на границе их полно, но они никогда не забирались так далеко. В самое сердце Империи.

Пожалуй, не надо дядьке знать, что рядом со взрывчаткой пакет с порталами лежал. Совсем ветеран расчувствуется. Неизвестная группа собиралась взорвать кучу алтарей. Судя по количеству порталов — сделать это планировали одновременно. Оберов не боятся, действуют практически открыто. Нерадивый подери, а если порталы не для переброски футола? Это же двери. Каждый взорванный алтарь ослабит границу ровно настолько, чтобы их гости могли пройти.

— Слушай, а есть способ таких людей распознать, без камней которые? Что-то ты жути нагнал.

— Распознать? — Егор хрипло рассмеялся, будто в горле застрял осколок стекла. — Они сами себя выдают. Ты когда-нибудь видел, Боря, чтобы человек никогда не смотрел на звёзды? Даже в ясную ночь? Они их боятся. Звёзды для них — как раскалённые иглы.