Ведьмы графства Эссекс, стр. 56

Доктор Крок ополаскивает руки и укрывает одеялом обнаженную грудь Хопкинса, влажную и дрожащую в свете тусклой свечи. «Безволосая», – удивляюсь я. Рот Хопкинса очищен от запекшейся крови. Дышать ему стало легче, но дыхание все еще затрудненное, сипящее.

– Вы готовы позаботиться о нем, Ребекка? – спрашивает лекарь. – Будет неразумным, если в комнате больного куча людей будет сновать туда-сюда. Болезнь вашего господина заразна. Поэтому, строго-настрого, – он трясет пальцем перед моим носом, – никаких посетителей.

Как будто кто-то в Мэннингтри захочет посетить это кладбище. Но я киваю. Возлагая такую ответственность на меня, доктор, должно быть, считает меня тем человеком в доме, кого меньше всего жалко, и он не ошибается. Он захлопывает кожаный чемоданчик и встает, откидывая фалды пальто.

Я следую за ним по коридору в пустую гостиную.

– О! – восклицает он, поднимая пыльную бутылку с полупустой барной полки. – Кларет. Можно? – спрашивает он, взбалтывая вино в бутылке, с довольной ухмылкой.

Значит, слухи правдивы.

Я пожимаю плечами, и он, сочтя этот жест за разрешение, находит два стакана под барной стойкой.

– Что я должна делать? – спрашиваю я, пока он бодро вытирает их от пыли кружевной манжетой.

Доктор Крок пожимает плечами, наливая вино.

– Чахотка запущена… – вздыхает он, барабаня пальцами по горлышку бутылки. – На самом деле уже почти ничего нельзя сделать. Разве что у вас под рукой есть король, который мог бы прикоснуться к больному? Хотя, если бы он у вас был, я бы предложил сдать его парламенту за вознаграждение, – усмехается он, пробуя вино. – Мы могли бы разделить прибыль.

У него маленькие зубы, коричневые, как желуди. Я просто смотрю на доктора, пока он не перестает балагурить и не сдается моему желанию быть воспринятой всерьез.

– Ну хорошо, – говорит он. – Теплое вино трижды в день. Достаточно огня. И нужно очищать рот от крови. И молиться, полагаю. Неизвестно, сколько ему осталось. Может, несколько дней, а может… Власть Божья велика, а милость бесконечна.

Я сажусь за стол, и он ставит передо мной стакан. Затем возвращается к барной стойке. Я кладу руки на колени, чувствуя, что доктор изучает меня. Он делает глоток вина.

– У вас остались здесь какие-нибудь родственники? – осторожно спрашивает он.

Я качаю головой.

– Понятно. – Он задумчиво вертит стакан в руке. – Ваше положение… ну… Возможно, вы пожелаете рассмотреть варианты, которые могут быть доступны вам в качестве, э-э-э, работы. В случае, если ваш… В случае, если ваш хозяин…

– Умрет, – подсказываю я.

Он кивает, слегка улыбнувшись.

– Не думаю, что в Мэннингтри найдется кто-нибудь еще, кто возьмет меня на работу, учитывая, что я… что я…

– Ведьма, – подсказывает он в свою очередь.

Я киваю. Я собиралась сказать «преступница», но зачем переживать.

– И у меня нет денег, чтобы уехать. Так что…

Я делаю глоток вина. У него терпкий древесный вкус, и оно немного вязнет на языке.

Доктор Крок потирает переносицу, поправляет дублет.

– Если только вы не… э-э-э… – он выпрямляется, прочищая горло, – если только вы не выйдете замуж, мисс Уэст.

– Мне кажется, репутация колдуньи – серьезное препятствие счастливому браку, так же как и выгодной работе, сэр.

– Вы можете выйти замуж за меня, мисс Уэст.

Я едва не давлюсь вином. Как же много он должен был выпить? Доктор Крок, пахнущий конской мочой, со своим кожаным чемоданчиком и в темно-фиолетовом плаще с малиновой отделкой (который впору носить господину Хопкинсу, но не доктору). Я поднимаю взгляд и вижу, что доктор совершенно серьезен, даже слишком.

Я рассматриваю его. Круглолицый, крепкий. Наверное, ему немного за пятьдесят. У него добрые глаза, они мне нравятся. Красное лицо, копна белых волос.

Ведьма и католик – несомненно, случались и более странные вещи. Например, со мной.

Он делает еще глоток вина и снова говорит, слова сыплются и сыплются в большущую кучу к моим стыдливо сдвинутым ногам: конечно я тебе в отцы гожусь когда моя Маргарет умерла понимаете Господь не благословил нас детьми, но конечно брачное ложе я не жду от вас если только вы не вы еще слишком молоды конечно я не жду от вас если только вы не захотите вы могли бы в конце концов захотеть но я удобно устроился прекрасный дом высокой нравственности моя вера не то я знаю что говорят люди но я не моя работа значит что я – пока я не поднимаю руку, чтобы остановить его. Я говорю, что, при всем моем уважении к нему, я вынуждена отказаться. Почему я отказываюсь? Я не могу придумать ничего более убедительного, чем мое простое нежелание выходить за него. И этого будет достаточно, потому что я уже ответила отказом. Вот так: раз – и одно будущее испарилось, как будто мотылек, слишком близко подлетевший к огню.

– О, – бормочет он и прислоняется к барной стойке, почесывая голову под полями шляпы.

По-моему, он не выглядит слишком расстроенным.

– Но, возможно, госпоже Бриггс пришлось бы по душе такое предложение, сэр? – говорю я. – Теперь, когда она овдовела.

Он смотрит на меня и поджимает губы.

– Госпоже Бриггс? Хм… – Он допивает остатки кларета и начинает движение в сторону двери во двор конюшни. – Миссис Бриггс. Нелегкая доля досталась этой женщине. Нелегкая доля.

Он повторяет это несколько раз – «нелегкая доля», как будто единственный способ оправдать свое желание жениться снова – это служение обществу, чтобы какая-нибудь рожденная под несчастливой звездой одинокая женщина не пополнила собой списки приходских нуждающихся. Но я думаю, что он должен это сделать, если ему этого хочется. Меня удивляет, что я не желаю госпоже Бриггс ничего плохого.

Я открываю перед ним дверь и наклоняю голову.

– Есть ли у вас на сегодня еще вызовы? – интересуюсь я.

– Госпожа Бриггс, – повторяет он, поглаживая свою жидкую бородку.

Я снова киваю.

– Нет, других вызовов нет.

Он рассеянно бредет по двору к стойлу, где его ждет маленький пегий пони.

– А что? – Он фыркает и, прищурив глаза, игриво глядит на меня через двор. – Надеюсь, вы не собираетесь разбрасывать свои чары сегодня вечером?

Он щелкает пальцами. По-моему, он довольно пьян.

Помимо воли я улыбаюсь.

– Нет, сэр.

– Это хорошо, это очень хорошо. – Икая, он неловко взбирается на пони и пристраивает чемоданчик на колени.

– А теперь позаботьтесь и о себе, мисс Уэст, – говорит он, берясь за поводья, и смотрит мутным взглядом в мою сторону.

– Позабочусь, сэр, – я склоняюсь в очередном реверансе.

– Я серьезно, – он ударяет пони, – берегите себя, мисс Уэст.

Я стою в дверях и смотрю, как белое брюхо и пушистый хвост движутся по заднему двору и исчезают в темноте, и думаю, что то, что говорят про папистов, скорее всего, неправда. Доктор Крок – плохой лекарь, но он хороший человек. Достаточно хороший, во всяком случае.

Прежде чем закрыть дверь и вернуться в дом, я глубоко, с благодарностью вдыхаю свежий ночной воздух. В гостиной я нахожу почти полную бутылку кларета. Уже далеко за полночь. Все спят. Но я, как ни странно, спать не хочу.

Я беру вино и, кутаясь в шаль, возвращаюсь на свое любимое место – на кухонное крылечко. Должно быть, вино уже вовсю бродит в моей голове, потому что, когда я опускаюсь вниз и пристраиваю свечу у локтя, я думаю, едва ли не вслух: «Доброе кухонное крылечко, доброе кухонное крылечко, добрый друг, кухонное крылечко». Я сижу там довольно долго и пью. Мириады мотыльков и сенокосцев порхают вокруг моего светильничка. Я наблюдаю за ними – коричневыми и золотистыми, кишащими вокруг. И вдруг я вижу его – белого кролика, мелькнули глазки коралловыми бусинками, острые длинные уши. Я вижу его лапку в свете свечи, прежде чем он замечает меня и улепетывает прочь. Глазки-бусинки и длинные острые уши. Я проскальзываю в паттены и иду за ним следом.

Я уже на полпути вверх по холму, что за Торном, когда мне приходит в голову задуматься, что же я делаю. Роса холодными каплями стекает по лодыжкам, но я поднимаюсь все выше и выше, бутылка стукается о ногу. Достигнув гребня холма, я разворачиваюсь. Темнота, и не лунный кролик, а самая настоящая луна, огромная, пронизанная копьями облаков, словно Пресвятое Сердце. Я вижу весь Мистли как на ладони, и Мэннингтри тоже, прижавшийся к изгибу реки. Маленькие ожерелья огоньков мерцают на воде. До меня долетают звуки: стук топора по бревну в чьем-то темном дворе; детский смех; лай одной собаки и лай другой – в ответ. Огни на верфях, запах любви. Как ужасно и как прекрасно, что все эти люди спят в своих кроватях и трахаются там же, и женятся, и умирают, и развешивают белье сушиться. По всей Англии такие города – даже больше – теперь разграблены и сожжены дотла. Прачки. Книги. Кажется, я напилась. Я вспоминаю, что должна сделать, что мне предстоит сделать.