Ведьмы графства Эссекс, стр. 57

33. Преступница

Я стою у кровати, в ногах моего хозяина, изучая его спящее лицо. Господин Хопкинс, Генеральный Разоблачитель. Мэтью. Любопытно, были – или есть ли – у него братья и сестры. А если были братья, их тоже назвали в честь апостолов? Разоблачитель ведьм – кажется, это прозвище появилось, потому что нет необходимости еще больше усложнять и без того сложный предмет использованием зубодробительной терминологии. Разоблачитель ведьм – это тот, кто разоблачает ведьм. Заметьте, это все, к чему обязывает это имя, – разоблачать их. Что дальше происходит с ведьмами, которых разоблачили, – это уже не его ответственность, вот что подразумевает это имя.

Слово «Генеральный» добавили позже, кто и когда – не знаю. Возможно, это сделал сам Хопкинс – будто плюмаж на шляпу. «Генеральный» – это значит всеобщий, касающийся всего. Возможно, более подходяще было бы просто «Генерал» – воин, который ведет за собой людей. Трудно сказать. А теперь это уже неважно.

Когда мне было шестнадцать, весной загорелся флигель у Гласкоков. Ночной ливень погасил пламя, но я помню вид флигеля на следующее утро – просевшая соломенная крыша на искривленных, дымящихся балках. Вот что напоминает мне сейчас лицо Хопкинса, его красивые-если-бы черты стали мельче и изменились, как будто кто-то смял кости под лихорадочно горящей кожей. Мысленно я разбираю его лицо на части. Деталь за деталью. Борода отросла, придавая ему несколько волчий вид – вид больного волка, вид поскуливающего несчастного существа, съевшего прострел-траву. Глаза перекатываются под веками. У него длинные густые ресницы, как у маленького мальчика. Я не замечала этого раньше. Черные волосы разметались по подушке.

Затем тело. Грудь, выпуклая и безволосая, мелко дрожащая под покрывалом, словно кожа на барабане. Изящные тонкие руки сложены сверху покрывала на груди, длинные ногти на пальцах обломаны. Под этими длинными обломанными ногтями запеклась кровь.

Его кровь. Я думаю, не привести ли его ногти в порядок? Может, стоит придать ему приличный вид для грядущего события? Его рот открыт. Дыхание хриплое. Постель занавешена пурпурными дамасскими шторами. Сон приходит к богатым в красивых одеждах.

Он приоткрывает глаза.

– Ребекка? – говорит он (по крайней мере, звучит как «Ребекка»).

– Да, это я.

Он спрашивает, ушел ли доктор. Больно слышать, как он пытается говорить.

– Да, – отвечаю я. – Я разогрела для вас вина, сэр.

Я встаю сбоку от него, и он поворачивает ко мне голову. Я пытаюсь помочь ему сесть, но он мотает головой, нет.

– Доктор Крок наказал мне…

Он прерывает меня хрипящим свистом.

– Это бессмысленно, – удается ему выговорить в конце концов.

– Давайте же, господин Хопкинс, – говорю я ласково, чувствуя, что это непристойно, укачивать его, будто мать, взбивать ему подушки, устраивать его на них поудобнее, смачивать вином его губы.

– Доктор Крок сказал, что вы вполне можете поправиться, но вам нужен покой, – бормочу я голосом радостной дурочки, – и он напомнил мне, что власть Господня велика.

Хопкинс сглатывает вино и формирует слова – оба действия даются ему с трудом.

– Доктор Крок – кретин.

– Да, вполне возможно, потому что он просил меня выйти за него замуж.

Возможно, это вино развязало мне язык, но это так необычно, так забавно, что трудно удержаться и промолчать.

Хопкинс выпучивает налитые кровью глаза и пытается что-то сказать.

Я смеюсь.

– Я отказала ему.

Он удивленно смотрит, как я отпиваю из стакана, затем ворчит и откидывает голову на подушки.

– Возможно, – бормочет он, похоже, винные пары смягчили хрипы в его горле, – он… он прав. Может быть, я просто надышался холодным воздухом. Холодными, все более длинными вечерами.

– Может быть, и так.

– Почитайте мне, – закашливается он. – Иоанна. Евангелие от Иоанна.

Библия покоится у кровати, потрепанный корешок потрескался. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Он слушает безмолвно, если не считать прерывистого дыхания, до тех пор, пока я не дохожу до двадцать девятого стиха, когда Господь Иисус приходит к Иоанну и Иоанн говорит ему, узри Агнца Божия, который возьмет на себя грех мира, и тут я останавливаюсь. Хопкинс поворачивается и смотрит на меня. Его глаза увлажнились. Он накрывает мою руку своей, наши пальцы переплетаются над открытой книгой.

– Я так и не поблагодарил вас… должным образом, Ребекка, – говорит он. – За то, что вы помогли мне изгнать тьму.

Его бесцветные губы складываются в почти ласковую улыбку. Он говорит серьезно. Искренне, от самого сердца, где бы ни находилась эта его твердая сущность.

– Ваша правда прозвучала ярчайшей молнией с Небес. Вы дали мне меч и доспехи.

Его пальцы сжимают мои.

– Я солгала, – говорю я. – И вы знали об этом.

Он неподвижен. Следует протяжный вздох.

– Ради высшего блага, – говорит он. – Такова Божья воля…

Он замолкает. Даже он устал от Божьей воли, этой всеобщей попытки все оправдать. Мы не можем все знать ее. Мы не можем все иметь ее. Мы не можем отрывать друг у друга конечности, пока наконец не решим, кто же ее понимает.

Я чувствую, как сжимаются мои челюсти.

– Вы сделали меня грешницей.

Он закатывает налитые кровью глаза и отворачивается.

– Вы сами сделали себя грешницей.

Я качаю головой. Мой голос дрожит.

– Но это не ваше учение. Ваше учение гласит, что мы сами ничего из себя не представляем. Есть только проклятые и спасенные, и спасенные карабкаются по телам проклятых, чтобы дотянуться до Небес. Вы верите в это? Вы думаете, что вы… – мой голос полон ярости, и меня удивляет это, – без единого пятнышка?

– Весь мир в пятнах, – бормочет он, – черный от грязи греха. Грязи, такой как…

– Как я? – я смеюсь. – Да, и с этой грязью вам нравится играть. Нравится подойти поближе, чтобы почувствовать ее запах. Нравится дотронуться, а потом вымыть руки от…

И тут я делаю кое-что, что скорее мог бы сделать ребенок: я выдергиваю свою руку из-под его руки и захлопываю тяжелую Библию, и она бьет прямо по его тонким пальцам, и он испускает крик. Именно тогда, мне кажется, он догадывается, потому что пытается откинуть покрывало и подняться с кровати. Он напуган, потому что из того, что к спасенным грязь не липнет, следует, что проклятым нечего терять, и он знает это, а я швыряю ее, швыряю Библию, потому что она в моих руках и потому что она тяжелая, швыряю как раз тогда, когда он, пошатываясь, встает на ноги, и она попадает ему точно между лопаток. Он падает вперед и, ударившись о стену, сползает на пол, ноги запутались в одеяле, прилипшем к потному от болезни телу. И вот я уже на нем, ощущение черного рогатого мгновенно сменяется белым горячим, белым, мысли и намерения предельно ясны подобно черному коню, стоящему посреди золотого поля, я представляю его, и эта картина делает меня непоколебимой – черный конь на золотом поле. Он царапает мое горло, грудь и руки, но в моих руках оказывается что-то еще, подушка, и я закрываю ею его лицо и чувствую, как он борется и бьется подо мной – меж моих бедер – худое слабеющее тело, за жизнь – луч света, который поглощает облако. Он так слаб сейчас, будто младенец или умирающий. Я сильная. И еще пьяная. И это помогает. Все прекращается. Он прекращает двигаться.

Я прихожу в себя у комода, я сижу спиной к стене, уткнувшись в колени, и дышу, дышу в свой сбившийся фартук. А он не дышит. Господин Мэтью Хопкинс не дышит. Позаботьтесь о себе, Ребекка. Я вижу перед собой его обмякшие босые ноги, пучок черных волос на большом пальце. Им больше никогда не ходить – его ногам, и не звенеть – шпорам.

Нужно дышать, но еще нужно думать. И бежать, конечно. Кто был в доме и что было слышно? Исцарапанное горло жжет – бей и царапай ведьму до крови. Стоп. Я одна в комнате. Это сделала я, а не Он. Прочь посторонние мысли. Никто тебе не поможет.