Ведьмы графства Эссекс, стр. 51
И тут появляется Бельдэм Уэст, та, что в одиночку потопила целый корабль и всех людей на борту только потому, что ей так захотелось. Она так пожелала. Это ее развлекло. Она оглядывает зал суда, вглядываясь в каждого, кто готов ее освистать, с видом, говорящим «что ж, это тоже развлекает меня».
В ее злобе есть достоинство. Она стоит у стойки, впитывая стенания толпы, счастливая, как сама Лилит, с прямой спиной, а время раскручивается вокруг нее вместе со взмокшими локонами дворянок, нервно взирающих с балконов вниз на эту тварь, худшую из всех, на эту Гекату. Она не отвечает ни на один заданный вопрос, что возбуждает толпу. Но она не слышит их криков. Вместо этого она слышит шум волн, бьющихся о волнорезы в бухте. Она думает о дочери. Эти волны унесут ее дочь далеко отсюда.
За крушение посредством наведения порчи судна «Оливер», перевозившего груз стоимостью 35 фунтов, и потопление всех душ на его борту Бельдэм Энн Уэст приговаривается к смерти через повешение.
Когда господин Идс занимает свидетельское место, я вижу, что поначалу он не отрывает взгляда от своих рук, боясь увидеть меня.
Затем он поднимает взгляд, но не видит меня – у двери сзади, за моргающими секретарями. Я почти забыла, как он выглядит. Мне не нравится его короткая стрижка. Она делает его старше, жестче и больше похожим на других мужчин. Мне думается, это хорошо, что его вид не вызывает во мне прилива чувств. Он не был предназначен для меня. Не был.
Он говорит сухо. Из-за шума толпы я не слышу и половины из того, что он говорит, но из того, что слышу, удается сложить довольно уродливую картину о себе: близость, Дьявол, развлекала, семь лет, некий Томас Харт из Лоуфорда, чья жена была беременна. Она решила, что Дьявол может действовать так же, как Бог. Он обвиняет меня в богохульстве.
Медленный кивок, отворот манжеты, вдумчивое размышление над вопросом баронета.
– Он лежал с ней, как мужчина, – говорит он.
«Да, господин Идс, – думаю я, – это были вы». Я вижу только его рот, который двигается и клевещет на меня, и думаю, как странно, что этот самый рот касался моей кожи и так ласково произносил мое имя. Я вижу, что он говорит искренне. Он просто поменялся местами с Дьяволом в своем воображении. Так ему легче. Ему легче поверить в собственную выдумку. Мужчины и женщины, у каждого из нас есть только одно тело. И очень часто мы хотим забыть, где оно было, и что делало, и кого любило. Как хочу я.
Этот свидетель утверждает, что Ребекка Уэст призналась ему, что около семи лет назад она начала иметь близость с Дьяволом по наущению своей матери Энн Уэст; Дьявол являлся к ней несколько раз в различных обличьях: однажды в обличье складного юноши, который возжелал ее и хотел иметь с ней того же рода близость, что и другие, являвшиеся ей прежде, и он обещал, что если она согласится, то он сделает для упомянутой Ребекки все, что она пожелает, и отомстит ее врагам, но далее потребовал, чтобы она отреклась от Бога и повиновалась ему.
28. Казнь
За ночь небо затянуло низкими тучами, но знойная жара не спадает. Теснота и липкий пот удручают толпу, которая медленно движется по улицам от суда к эшафоту.
Ликующие крики и барабаны. Женщины торгуют горячими булочками, крепким пивом и устрицами; всюду мухи, сгущающие теплый влажный воздух. Это один из тех дней, когда хочется как следует встряхнуть его и запустить в него бурю. Я надеюсь, так и будет. Я хочу, чтобы эта скудоумная масса испугалась грома и молний.
Я вижу их беспечные лица, и мне хочется плюнуть в каждое. Я вижу, большинство явилось со своими детьми. Дети на плечах, дети цепляются за юбки. Ибо праведники возрадуются о делах Господних.
Как часто Дьявол завладевал вашими помыслами? Иногда, когда я перестаю следить за своими мыслями, я понимаю, что полна жестокости и безбожия и что желаю зла всем тем, кто причинил зло мне. Я ненавижу их лица, и их ухмылки, и звуки их голосов. Ненависть вспыхивает во мне и распространяется, как огонь, даже на тех зевак из толпы, кто еще не причинил мне зла, но могли бы, если бы им дали возможность. Мне отвратительны их тела. И их ребяческие обиды.
Моя голова – будто комод с чистым благоухающим бельем, в который забрались грязные серые мыши и шуршат. Сегодня я сгораю от ненависти, я ненавижу всех – и мужчин, и женщин, и детей. И все же я стою позади Хопкинса у основания эшафота, кротко сложив руки, по всей видимости, благословенная Божьей милостью и отсрочкой со стороны парламента.
Свободная женщина, за исключением того, что такого понятия не существует. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как стоящие рядом люди кивают в мою сторону и шепчутся, прикрывая руками рты. Полагаю, ведьме, пусть и раскаявшейся, нужно привыкать к шепоткам.
Я снова поворачиваюсь к эшафоту. Как она происходит, казнь?
Мне некого спросить. Одну за другой на платформу выводят незнакомых мне женщин в рваных тюремных рубахах с грязными волосами. Последняя женщина – старая матушка Кларк. Охраннику приходится помочь ей подняться по лестнице на эшафот, он поддерживает ее за плечи возле петли, пока остальные выстраиваются самостоятельно. Женщины тихо переговариваются между собой, пожимают руки и разговаривают с палачом так спокойно, будто они старые друзья. Но оркестр продолжает играть, и за трелями труб мне не слышно, что они говорят. Возможно, говорят, что прощают его, или предлагают монету за то, чтобы все прошло чисто. Одна русоволосая женщина с изъеденным оспой лицом шатается, будто пьяная, хотя, может, так и есть, ведь проклятым дают эля, чтобы успокоить их дух.
Их спокойствие удивляет меня. Может, полагаю я, паниковать не стоит. По крайней мере, преждевременно. Если бы они не были такими грязными и одетыми в столь убогие одеяния, их можно было бы принять за обычных женщин, прогуливающихся по рыночной площади, – настолько спокойными они кажутся. И только когда оркестр замолкает и зачитывается приговор – в это время пастор подходит, чтобы исповедать их, – лица становятся испуганными или застывают в недоумении.
Палач начинает с самой левой. Он спрашивает ее о чем-то, но она качает седой головой и вглядывается в толпу, словно ищет кого-то. И прежде чем палач накидывает ей на голову мешок, она успевает крикнуть: «Слава Господу!» Раздается улюлюканье, но также и несколько «аминь». Затем петлю надевают на мешок и затягивают на шее. Потом он ведет женщину на лестницу – три ступеньки, и вот она наверху, затем скрип веревки, когда он выбивает лестницу у нее из-под ног, – «Я здесь во имя Иисуса Христа и Его церкви предаю ваше тело Сатане в его власть и пользование». Я не хочу смотреть, как дергается эта женщина. Я смотрю на матушку Кларк, которая стоит с закрытыми глазами, охранник поддерживает ее за единственную ногу, и я надеюсь, что она не понимает, где она находится и что происходит. Далеко, далеко, на поблекшем лугу… Пожалуйста, Боже.
Палач переходит к следующей женщине. Некоторые на эшафоте – молодые девицы, которые, вероятно, никогда не видели казни.
Другие – деревенские старухи, они должны были видеть что-то такое, но уже плохо помнят, как это было. Если вы стоите с самого правого края эшафота, будете ли вы смотреть, как дергаются те, кто слева от вас, внимательно наблюдать за тем, как они умирают, чтобы знать, что произойдет с вами? Или лучше не смотреть? Там могла быть я – почти была. Вторую женщину я видела в суде – госпожа Уайетт, жена пастора; она шипит, как кошка, у нее распухшее, залитое слезами лицо – она принялась рыдать, как только замолчали трубы.
Палачу приходится держать ее, чтобы надеть мешок и петлю, потому что она сопротивляется, размахивая худыми, как палки, руками, но в конце концов сдается: «Прости меня, Господи, прости меня», – и затем приходит очередь «Я здесь во имя Иисуса Христа и Его церкви предаю ваше тело Сатане в его власть и пользование». В целом бездарный спектакль для такого события, вот что я думаю.