Ведьмы графства Эссекс, стр. 52

Мне бы хотелось, чтобы хотя одна закричала, что ненавидит эту глазеющую толпу, чтобы она обрушила на них свою месть подобно метеору. Чтобы ошметки тел полетели во все стороны и вопящая от боли толпа бросилась бы прочь от площади. Моя мать могла бы. Моя мать так и сделает. Но моей матери сегодня здесь нет. Мою мать повесят в нашем родном городе, в Мэннингтри, в назидание другим.

От мерзости грязно-серого низкого неба можно задохнуться.

Я вижу, как по плечу Хопкинса ползет жирная блестящая муха. «Убей его» – эта мысль не направлена ни на кого конкретно, просто, будто ребенок толкается у меня под сердцем. На плече господина Хопкинса, рядом с мухой, появляются крошечные крапинки, эти первые капельки начинающегося дождика – словно буквы загадочной письменности; а наименее благоверные тут же ворчат в своей привычной манере, что собирается дождь, что они проделали весь этот путь, а тут этот дождь, он испортит всю забаву и кабаки будут переполнены и, кроме того, в эти дни невозможно найти прислугу – что это за мир, думаю я, и как некоторым из нас можно смириться с самим фактом нашего существования в нем? «Слава Господу, моей крепости», – кричит следующая по очереди, совсем еще девочка, когда палач выбивает лестницу у нее из-под ног; петля затягивается вокруг тонкой шеи. «Я здесь во имя Иисуса Христа и Его церкви предаю ваше тело Сатане в его власть и пользование». Вдали за подрагивающей веревкой виднеется башня кафедрального собора. «Уже четвертая из восьми, – говорит какой-то мужчина, – а первая все еще жива», – а его сосед со знанием дела объясняет, что все это потому, что женщин держали впроголодь, они слишком истощены, в них недостаточно веса для таких длинных веревок. «Весьма неприглядное зрелище, господин Уитборо», – говорит он и спрашивает, собирается ли потом господин Уитборо пойти на петушиные бои…

Хопкинс кашляет. Кажется, кашель болезенный. Он прижимает к рту платок. Я вижу, как он украдкой смотрит на розовое пятно, прежде чем убрать платок в правый нагрудный карман. При этом на его лице только признак легкого неудобства. Дождь принес прохладу, а палач все ближе к последней-но-той самой, к последней-но-матушке-Кларк, я должна приготовиться, скрип, глухой звук, дергающееся тело – «Я здесь во имя Иисуса Христа и Его церкви предаю ваше тело Сатане в его власть и пользование».

По их ногам, торчащим из-под юбок, стекает вода и моча, они висят там, будто гнилые фрукты, лишившиеся последних жизненных соков, настоящие страшилища. Старая матушка Кларк кивает, и ее ведут к лестнице. Некоторые люди в толпе содрогаются и решают не смотреть. Она самая маленькая и хрупкая из всех приговоренных, процесс удушения будет долгим, «это неправильно, что бы она там ни натворила, – говорит мужчина сзади, не тот, что господин Уитборо, – будь она хоть слугой у Сатаны или…».

Сейчас. Я делаю то, что должна сделать, я уверена. Мне интересно, что матушка Кларк слышит и чувствует в этот момент – надеюсь, ничего, – мне интересно, слышит ли она, как Хопкинс зовет меня, слышит ли предостерегающее Ребекка, возможно, мой капор мелькнет в тумане ее бельма белым пятном сквозь скрещенные пики охранников, беспокойство и суматоха, причина которым – я, это акт милосердия. Когда я вдруг ускользаю от Хопкинса и что есть сил бросаюсь к эшафоту, из толпы доносится законный вздох изумления, барабаны смолкли, крик, еще крик – и я подбегаю, подпрыгиваю и хватаю ее. Я обхватываю руками сперва ее лодыжки, но этого оказывается недостаточно, тогда я обхватываю бедра, она такая невесомая, что я сильнее ощущаю ее запах, чем тело, я будто ловлю ангела в момент, когда он пытается взлететь, такая она бесплотная, моя щека прижимается к ее обвисшему животу. Я добавляю свой вес к ее весу (которого нет) и тяну вниз, вниз, чувствую что-то теплое возле головы, чепец сползает набок, платье спереди мокрое – она мертва, не произнеся ни слова, не издав малейшего звука, шея сломана, культя болтается, свет твоего сочувствия покидает ее.

Когда дело сделано, их тела обрубают с эшафота и уносят прочь, чтобы закопать в безымянной яме, всех вместе, одной кучей. Ровно так мы спали в замке. Отребье бросается за добычей – за их волосами и клочками тюремных рубах, так что их закапывают практически голыми. Воротник с ведьминской рубахи стоит дороже, чем околоплодный пузырь близнецов для правильного покупателя – ведь его используют в приворотах.

1647

29. Предвидение

Август, продуктовая лавка, после полудня. Всюду нагроможденные друг на друга корзины, а в них яблоки, зеленые и красные, слива и чернослив; спелые и упругие фрукты прекрасно смотрятся на фоне чистой упаковочной бумаги. Здесь же красная смородина и темная вишня, и яйца в крапинку с налипшим тонюсеньким пухом, и свежеиспеченный хлеб, и ревень, и соленья, и варенья.

Итак, худшая из войн закончилась и ведьминские проклятия скатились с крыш, будто подтаявший на солнце снег.

Маленькая Рут Миллер в опрятном черном платьице и отглаженном переднике стоит на носочках. Мать держит ее за правую руку, а левой она тянется за блестящим яблоком на самой верхушке пирамиды, которую аккуратно соорудил господин Тейлор. Я вижу, что произойдет, за мгновение до того, как это происходит, до того, как блестящее яблоко на верхушке пирамиды качается, а потом падает и катится, словно нехотя, по дощатому полу и останавливается прямо у моего ботинка. Бледно-зеленое яблоко, небольшая круглая вмятинка, черный ботинок с пряжкой. Я наклоняюсь и поднимаю его, чтобы отдать девочке. Рут Миллер настороженно смотрит на меня, сложив руки поверх передника. Из-под кружевного чепчика выбилось несколько светлых прядок. Я улыбаюсь и протягиваю ей яблоко. Я вижу это – маленькая ручонка, – вижу, что произойдет, за мгновение до того, как это происходит. В этот день я убью человека.

Рут Миллер тянется за яблоком, но госпожа Миллер хватает девочку за плечо и, оттаскивая подальше от меня, почти кричит: «Нет, нет, Рут». Рут Миллер отдергивает руку, будто ее ошпарили. Госпожа Миллер злобно смотрит на меня и принимается выпихивать дочь из магазина, ее отвращение настолько велико, что она забывает на прилавке купленное масло и красную смородину. Я уже привыкла к подобной враждебности. И так как господин Тейлор находится в дальней части помещения, вне поля зрения, я кладу яблоко в свой карман, и красную смородину туда же, – для полного счастья. Грех порождает грех. Обратный путь в Торн, Мистли, пролегает через луг.

Именно тут, у старого дуба, в августе, после полудня, чуть меньше двух лет назад была повешена моя мать. Мать, Лиз Годвин, Маргарет Мун и Энн Лич – все вместе, стайка отщепенок. Я так и не смогла узнать, что случилось с Хелен Кларк или ее ребенком – предполагаемым дьявольским отродьем. Меня не было на казни, потому что в это время я была настолько подавлена, что господин Хопкинс счел за благо запереть меня в моей комнате. Но большинство жителей Мэннингтри были. Полагаю, в определенных кругах еще частенько обсуждают это событие – казнили на виселице прямо тут, у нас, да еще и женщин, – хотя все были достаточно добры, чтобы не говорить об этом при мне. Так что я не знаю, как прошла казнь. Но вот как я себе представляю ее.

Сияющий день, полуденный зной постепенно сменяется прохладой. Я прошу ветерок взъерошить листья старого дуба. Я даю им возможность посмотреть на прилив – пусть это будет день, когда вода выходит из берегов, и вот, вместо грязевых отмелей – сверкающее зеркало воды, а в нем – прекрасное сине-голубое небо. Пусть моя мать стоит на эшафоте, глядя сквозь петлю на север. Она не выискивает мое лицо среди лиц наших соседей. Она знает, что я не приду, что я не хочу это видеть. Вместо этого ее взгляд скользит по узкой улочке, к цветущим берегам и сверкающему побережью, и она представляет, как бежит по этим огненным всполохам, затем по склонам холмов за ними, а оттуда, кто знает – прямо в ад, если захочется. Может быть, она была ведьмой и в аду то самое место, где она была бы счастлива. Теперь я никогда этого не узнаю наверняка.