Ведьмы графства Эссекс, стр. 50
Он приезжал только туда, куда его звали. Он брал только те деньги, что ему предлагали. У него не было ничего, кроме его познаний.
Он истинный слуга Божий. Истинный слуга Божий. Истинный слуга Божий.
Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко…
Видите она не может ведьма не может произнести ведьма слово Божье застревает в ее глотке слова из святой книги почему у нее такие омерзительные глаза как будто что-то запеченное на солнце в собственной коже представьте что вы лижете гниль – где они вызревают и тайно хранятся – гниль во рту…
Остави нам долги наша, яко…
Должен быть какой-то смысл в конце концов это не так трудно устами младенца моя дочь ей всего четыре по пальцам пересчитать золотые кольца щелкнет пальцами и вот вместо эскадры кровавая пена…
Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое…
И зачем ты распеваешь Псалмы дорогуша если знаешь что ты проклята – и вот так просто просто прекрасное лицо раздвоенное копыто на краю доильного ведра на это нельзя не обратить внимания и сами вы никогда не смогли бы – вы бы положили это в рот – правда в том что ему нравятся и девочки и женщины. Правда. Они пропитаны историей, а еще фиалки – сладкая песнь жизни…
Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое – во веки веков…
А правда в том что был другой прошлой ночью показалось что хочет этого пылкая страстная пьяная о чем она только думала проклятье если я никогда не узнаю – говорят ей снилось, как она гуляла по Райскому саду и увидела арфу, стоящую на облаке, тогда она подошла и толкнула ее потому что ей странным образом неожиданно захотелось сломать ее и посмотреть как она будет падать – вниз, через все небо подобно утренней звезде – которая в конце концов и есть значение этого имени, значение имени Люцифер…
Баронет наклоняется вперед, чтобы рассмотреть старую матушку Кларк (она родилась в порту Клактона в тот самый час, когда Микеланджело умер в Риме, хотя она не знает этого).
– Мадам, вы не можете произнести, – ядовито усмехается он с нарочито недоверчивой интонацией, – молитву Господа нашего?
– Я могу, – отвечает она слабым голосом, ее руки, покрытые пигментными пятнами, покоятся на стойке. – Я знаю ее.
– Мадам, но у вас не получается.
Граф Уорвик спрашивает, не боялась ли она, что у нее под юбками было столько много маленьких дьяволят? Тогда старая матушка Кларк улыбается.
– Почему, – спрашивает она в ответ, – я должна бояться своих собственных детей?
За убийство посредством наведения порчи скота, принадлежащему Ричарду Эдвардсу из Мэннингтри, стоимостью в 10 фунтов, матушка Кларк приговаривается к смерти через повешение.
Ричард Эдвардс требует денежной компенсации, но кто же ему заплатит? У матушки Кларк нет имущества, которое можно было бы конфисковать.
– Этот дурак предлагает мне спуститься в Тартар и спросить десять английских фунтов с самого Зверя? – замечает граф баронету, прикрываясь рукой.
Хелен Кларк заявляет, что носит дитя. Баронет поправляет очки и смотрит то в свои записи, то на плутовски улыбающуюся грязную девицу в тюремной рубахе, сползающей с ее плеча.
– У вас есть муж? – спрашивает баронет. – Некий Томас Кларк, который сражается на стороне парламента с Восточной ассоциацией?
Она кивает.
– Я… Вы были среди заключенных в Колчестерском замке? Более года?
Это довольно неловкая ситуация для баронета. Похоже, он надеется, что если он просто изложит и переизложит известные об этом деле факты, вложив в голос побольше недоверчивости, некто придет и поможет разобраться с этой вопиющей неувязкой.
Она снова кивает.
Баронет подзывает своего стюарда и спрашивает, как зовут тюремщика в Колчестере и можно ли его считать респектабельным человеком (видимо, баронет предполагает, что все люди Англии, стоящие классом ниже, каким-то образом знакомы друг с другом. Наверняка есть какая-нибудь школа или что-то там, что они все посещали?). Баронет и его стюард довольно долго разговаривают тихими голосами, последний беспомощно разводит руками. В конце концов баронет вздыхает и отсылает его.
Сэр Томас Боус поднимает палец в атласной перчатке – по его мнению, он может вскрыть суть вопроса.
– Разве Фома Аквинский не рассуждает, – начинает он, задумчиво поднося палец к губам, – что от союза женщины и демона может родиться потомство, если демон сперва соберет семя мужчины и… – теперь он продолжает менее уверенно, – и, конечно, если бы демон мог найти средство сохранить семя… теплым, перемещаясь по воздуху между мужчиной и… – он показывает на Хелен, сидящую на скамье подсудимых, – и женщиной.
Баронет и граф Уорвик смотрят со своих мест на сэра Томаса. Господин Хопкинс прочищает горло. Он замечает, что Фома Аквинский, конечно, вел такие рассуждения, да, но так как никто из присутствующих не является в строгом смысле теологом, возможно, будет целесообразно обойти эту демонологическую трясину и отправить Хелен Кларк обратно в подземелье, до последующего расследования, чтобы можно было продолжить в должном порядке другие дела текущего дня. Судьи соглашаются, что так будет лучше всего, из толпы, собравшейся под окнами, раздаются насмешки, когда Хелен снова уводят вниз, торжествующую, она ухмыляется, обхватив руками раздувшийся живот.
Хелен Кларк получает временную отсрочку от казни.
В здании суда жарко, на улице пекло. Пиво передается по кругу, щеки все больше краснеют. Тут и там раздаются крики. Кричат так громко, что иногда обвиняемые просто-напросто не могут расслышать, в чем их обвиняют, а судьям не слышно их оправданий. Выводы предрешены, но одновременно кажется, что к ним невозможно прийти. Каждая должна нести частичную ответственность за преступления других. Маргарет Мун просто будет плакать, когда Эбигейл Хоббс начнет обстоятельно описывать найденные на ее ягодицах соски. Томас Харт потрясает окровавленной простыней, на которой у его жены случился выкидыш, словно боевым знаменем.
Хопкинс выкладывает перед Лиз Годвин фигурки, найденные в ее угольном ведре, и сперва она говорит, что не знает, что это такое. Но когда Хопкинс поджимает губы в притворном удивлении и говорит: «Вы уверены, мадам? В конце концов, они ведь были найдены в доме, принадлежащем твоему мужу», – она соглашается, мол да она знает что это такое и она видела их раньше, но сэр это не то что вы подумали это просто невинное средство от – и ее протесты переходят в горькие рыдания, когда она понимает, что все решено, с ней покончено (и что зная, что так будет лучше для него, ее муж, Эдвард Годвин, не пришел). Энн Лич обвиняют в том, что она наложила проклятие на некую Элизабет Кирк, которая отказалась отдать ей столь желанную ею шляпку. Упомянутую шляпку кладет перед ней на стойку Роберт Кирк – отец Элизабет, – белую шляпку, отделанную розовой тесьмой, и вдова Лич смеется, что обвинения ее в ведьмовстве сами по себе лживы, но предположение, что она захотела бы надеть столь легкомысленный головной убор на свою голову – это такой чудовищный поклеп, что его сложно вынести (с глубочайшим уважением к мисс Кирк, упокой Господи ее душу, которой, она уверена, очень шла эта шляпка). Роберт Кирк кричит, что за все сотворенное ведьмы будут гореть в аду вместе с Дьяволом, что его милая Элиза умерла; его пытаются успокоить и, рыдающего, выводят из зала суда.
За убийство посредством наведения порчи на мула, принадлежавшего Роберту Тейлору из Мэннингтри, стоимостью 1 фунт, и наведение порчи на достопочтенную Харт из Мэннингтри, что послужило причиной выкидыша сына, Элизабет Годвин приговаривается к смерти через повешение.
За убийство посредством наведения порчи Элизабет Кирк из Мэннингтри, Энн Лич и Маргарет Мун приговариваются к смерти через повешение.