Ведьмы графства Эссекс, стр. 41

– О, – говорю я. – Я молюсь, чтобы Господь утешил ее в ее горе.

Хопкинс смотрит в мое неподвижное лицо. Я смотрю в ответ, кротко и невыразительно. Он облизывает губы.

– Госпожа Харт сказала, что вы долгое время считали ее своим большим врагом, – рискует он.

– Это неправда, сэр, – отвечаю я.

И рассказываю, что, хотя мы с госпожой Харт не были подругами, я никогда не желала ей зла и не говорила против нее ничего плохого.

Хопкинс кивает.

– Вы помните, что она была вполне крепка и здорова, когда вы покинули Мэннингтри, – говорит он.

Он продолжает говорить об этом в такой манере: покинули Мэннингтри, когда вы в последний раз были в Мэннингтри, как будто я решила переселиться в колчестерскую тюрьму из-за комфортных условий.

Я снова пожимаю плечами. Хождения взад-вперед, по кругу начинают меня утомлять. Я перекатываю зажатый между зубами свиной хрящик, чтобы показать ему, что он больше не заслуживает даже того, чтобы я притворялась, что у меня есть хорошие манеры.

– Если вы хотите сказать, сэр, что она потеряла ребенка из-за какого-то проклятия, то я никак не могла этого сделать. Мы в Колчестере уже больше месяца.

– Ведьма, – улыбается он, – легко может находиться в двух местах одновременно, в силу своего соглашения с дьяволом – расстояние не имеет значения для эффективности ее черных дел.

Тогда что я могу сказать в свое оправдание? Слышит ли он вообще, что он говорит, этот образованный человек?

– Вам не кажется, сэр, – неразумно огрызаюсь я в ответ, – что если бы все было так, то с нашим заключением было бы гораздо больше хлопот?

Нашим. Почему я сказала «нашим»?

– Эти фигурки были найдены в доме миссис Годвин, – говорит он. – В угольном ведре.

Итак, миссис Годвин делала изображения и втыкала в них булавки. Делала изображения, втыкала в них булавки, а потом прятала их на дне угольного ведра. Если Хопкинс говорит правду, это не тот случай, которому можно найти невинное объяснение. Я твердо решаю молчать. Мои слова ничего не значат. Я просто собака, тявкающая на конце веревки. Я снова смотрю на фигурки, на выцарапанные восковые лица, на их крошечную одежду из тряпочек. Казалось бы, предметы, используемые для совершения зла, должны бы иметь более зловещий облик. Как сам Хопкинс.

Он делает долгий, глубокий вдох.

– Посмотрите на меня, – приказывает он.

Я послушно поднимаю глаза. Когда он берет мои руки в свои, его голос становится мягким, почти нежным. Темная кожа его перчаток кажется мягкой и дорогой. Я понимаю, что никогда не видела его руки без перчаток.

– Какой бы грех ни тяготил вас, Ребекка, – говорит он, – Бог простит, если только вы дадите имя своему греху. Я хочу помочь вам, а не навредить. Вы были как Даниил в логове льва, ваша душа была в опасности…

Я осознаю, что глотаю слезы – от разочарования, хотя кто знает – может, Хопкинс думает, что он их причина.

– Была моя душа в опасности или нет, сэр, – говорю я, – но я не могу сказать вам того, о чем не знаю.

Хопкинс делает резкий вдох сквозь добрую маску, которую он нацепил на свое лицо. Он крепко сжимает мои руки.

– Есть ведьмы, которые приносят в жертву дьяволу своих только что появившихся на свет малышей, еще блестящих от слизи, – говорит он, – они отправляют своих отпрысков в ад, даже не успев дать им имя. Он приходит к вам, Ребекка? Приводит ли ваша мать его к вашей постели? – Язык Хопкинса подергивается в уголке рта. – Вы его ублажаете?

И снова, вот оно – возбуждение. Дрожь, угнездившаяся в черноте его глаз. Я выдергиваю руки, и его пальцы в перчатках смыкаются в воздухе. Возможно, думаю я, вспоминая человека в черном, о котором говорила моя мать, я должна допустить возможность, что он прав. Я все время чувствую пустоту внутри себя. Когти дьявола могли послужить причиной – когда-то давным-давно он поцарапал меня и тем самым посеял во мне свою злобу. Меня всегда одолевали греховные мысли. И иногда я совершаю греховные поступки. Я прижимаю ладонь к горячей щеке и понимаю, что у меня перехватило дыхание…

– Ваша мать, Энн Уэст, – продолжает Хопкинс сдавленным голосом, – призналась перед свидетелями в том, что вызвала бурю с помощью дьявола. Вы соучаствуете в наведении порчи, Ребекка, если только, – его голос опускается до свистящего шепота, чтобы лучше проникать в трещины, которые начинают появляться в моем гудящем черепе, – если только вас не принудили к этому.

Вот оно. Сделка предложена, условия изложены: моя жизнь в обмен на жизнь моей матери. Он не может выразить это более ясно, не нарушая своего благочестивого поведения. Хопкинсу нужны выстраданные показания некогда целомудренной девицы, которую собственная гнусная мать принудила быть наложницей Сатаны – какой судья не сжалится над первой? И не осудит вторую?

– Я ничего не знаю ни о дьяволе, – говорю я, – ни о колдовстве, ни о фамильярах, сэр.

Его рот злобно кривится.

– Скажите мне, Ребекка, вы еще девственница?

Одно мгновение распадается на многие, они бегут по каналам моего сознания, которое с грохотом обрушивается, не способное поддержать себя. Будто стая скворцов, кружащая в небе, где каждая птица – отдельное ощущение, и я снова чувствую все: влажную рубашку, прилипшую к спине, тяжесть Джона Идса на мне, его колючую бороду, от которой горит моя шея. Я краснею – я чувствую это здесь и сейчас, сидя в разрушенной часовне на перевернутом ящике, а Хопкинс смотрит прямо на меня. Я не должна ему говорить.

Имеет ли он вообще право спрашивать? Я вынуждена сделать вывод: вероятно. Мой голос дрожит, когда я лжесвидетельствую: «Я не замужем, сэр, и сохранила свою добродетель». Грех порождает грех.

Хопкинс фыркает. Хопкинс смягчается. Он захлопывает записную книжку и убирает куколки, сделанные Годвин, в сумку. Меня отведут обратно в замок, в просторную могилу нашей камеры. Света больше не будет. Теперь, когда мое возвращение неизбежно, я чувствую, что готова на все, лишь бы остаться здесь, над землей, где люди двигают руками и смотрят на звезды, когда им вздумается. Весь разум растворяется в черном, нахлынувшем отчаянии. Я могу сделать это сейчас – признаться. Это так просто – произнести несколько слов, ведь слова – это все, что ему от меня нужно, не более. Он выжидающе смотрит на меня; один удар, два, три, но я так ничего и не сказала. Тогда он встает.

– Я направляюсь в Олдборо, – говорит он мне, поднимая фонарь.

– Олдборо, – повторяю я, только для того, чтобы продлить свое пребывание на свободе.

– В самом деле, – вздыхает он. – Без отпора дьявольский заговор расцветает пышным цветом. Умоляю вас, Ребекка, – говорит он, беря меня за плечо, когда я поднимаюсь со своего места, – подумайте над моими словами. Подумайте о своей душе. Я вернусь, как только смогу.

Стражники ведут меня обратно в замок, на моих запястьях снова скрипят кандалы. Они боятся меня, их лица спрятаны глубоко в воротники, чтобы уберечься от моего Дурного Глаза, – но им не стоит беспокоиться. Облака рассеялись с наступлением рассвета, и я не могу оторвать взгляд от ярких утренних звезд, как жаждущий путник от источника; все мысли об аде и Хопкинсе в эти мгновения меркнут перед ярким далеким светом. Завтрашний день я снова проведу в темноте.

23. Разоблачитель ведьм

Июнь сменяет май, июль сменяет июнь, но как можно знать наверняка? Дождь – неослабевающий, неутомимый, – эта всепоглощающая пепельно-серая стихия, выстукивающая фугу смерти по крышам и полям, на которых лежат разорванные на куски останки людей. Он барабанит по лугу в Хантингдоне, когда промозглым днем Разоблачитель ведьм приказывает мужчинам копать, и в конце концов они выкапывают полусгнившее соломенное чучело, походящее на человека: вытащив железный гвоздь из соломенного туловища, Хопкинс способствует чудесному выздоровлению дочки местного землевладельца, бьющейся в припадке, – и еще трех ведьм заковывают в цепи. В Ските обнаруживается женщина, которая кормит большую жирную пчелу кровью из кончика большого пальца. Слухи расползаются. Зачем пятнистая кошка запрыгнула к вам в окно? Почему ваш горошек так пышно растет, хотя он пострадал от шторма? Сейчас таким вопросам придается большое значение. Отряд Хопкинса по прибытии в Ратлсден обнаружил жену викария торчащей из окна сыроварни вниз головой и молотящую лодыжками по воздуху. Юбки задрались так, что можно было сразу на месте осмотреть ее зад на наличие сосков, из которых она кормила Дьявола. Мэтью Хопкинс, генерал над охотниками на ведьм, все знают это имя. И женщины знают, что надо его бояться, и знают, что надо скрывать свой страх.