Ведьмы графства Эссекс, стр. 42

Судьи, председатели гильдий и пасторы – его покорнейшие слуги, как они пишут. Они хотят его. Они присылают письма с приглашениями – в Шотли, Таттингстон, Уитхем и даже в такую даль, как Нортгемптоншир. Они сулят деньги. Не слишком много, чтобы не оскорбить чувства аскетичного пуританина, но достаточно. Достаточно, чтобы более-менее разбогатеть, коль скоро его лошадь хорошо подкована и содержится в стойле, барашек освежеван и несколько шиллингов перекочевывают в липкие руки тех, кто орудует булавками. Достаточно, и даже немного с избытком, чтобы долгие ночи поисков и скачек по ухабистым, залитым водой проселочным дорогам были бы выгодны. Конечно, он делал бы все это и бесплатно. Он продолжил бы Божье дело, даже если бы на его пути встала целая армия. К счастью, никто не стоит. По крайней мере, из значимых людей.

Ясно, что не время для благопристойности, если хочется загнать в угол приспешниц дьявола. Божьи воители не могут себе позволить держаться на приличествующем расстоянии, когда подозреваемые брыкаются и вертятся под иглами. Подозреваемые частенько сопротивляются, и нужен кто-то, чтобы держать их, пока их тыкают острием.

Тела. Их так много – женских тел. Худые и толстые, дряблые и юные, вся эта плоть, как она есть. Подозрительные места, родинки, родимые пятна на шее, бородавки и волдыри, груди с прожилками вен, напоминающие куски голубого сыра. Он наблюдает все это с медицинской беспристрастностью.

Никакие из этих тел не возбуждают его, ему даже становится интересно почему. Он полагает, это одно из проявлений неестественной силы Дьявола. Или избранные не подвержены даже греховным помыслам? Он представляет, как протягивает руку, чтобы коснуться обнаженной груди или внутренней части бедра, и видит в своем воображении, как от его легкого прикосновения кончиком пальца плоть сморщивается и тысячи черных пауков прорываются в том месте, где он коснулся кожи, стряхивая икру со своих мохнатых лапок. Да – это не женщины, это мешки с пауками в женском обличье. Оболочки, заполненные темной дрянью. Боже. Это ужасно. Это восхитительно.

Ему снятся пещеры. Он часто и подолгу постится. Ему снится Ребекка, у него снова встает. Дело не в ее теле, а в чем-то другом. Может, это ее душа? Почему она так волнует его? Большие глаза, как у лесных существ. Он вспоминает, как прикоснулся к ее плечу там, в часовне. Он спасет ее, она не такая, как другие. Отойди от меня, Сатана.

А что делает господин Джон Стерн? Все, что скажет ему Хопкинс. В их партнерстве он тот, кто действует гибко, именно он располагает к ним местные власти и судей, он заставляет повиноваться провинциальных констеблей, он сдабривает едкую щелочь Хопкинса порцией шуток. Он пьет хорошее вино, которое им вручают в качестве благодарности благочестивые граждане. Он покупает жакет с разрезами на рукавах, подбитый шелком фисташкового цвета. Жакет принадлежал покойнику, но какое это имеет значение?

Похоже, он наименее проклятый Господом человек во всей Англии, – почти духовный, раздражающе бодрый, этакий кошелек для приема и выдачи монет. На постоялом дворе в Ярмуте он, хорошенько набравшись, не переставая говорит об Агнес, своей дорогой Агнес, самом милом создании из всех творений Божьих, готов поклясться в этом, которую он любит сейчас вдвое больше, чем когда женился на ней.

Хопкинс очень хорошо знает Притчи: «Вино глумливо, сикера – буйна; и всякий, увлекающийся ими, неразумен». Еще Хопкинс думает, довольно не по-христиански: «Надеюсь, вы – рогоносец. Надеюсь, Джон Стерн, что пока мы тут беседуем, ваша милейшая Агнес заманивает на ваше супружеское ложе парня из булочной». Затем его пугает собственное бессердечие и он переживает, не заразился ли он дьявольской скверной от плоти ведьмы, как от оспины, хотя прикасался к ней только глазами. Он снова постится, на этот раз три дня, принимая только воду и хлеб.

В городских тюрьмах уже тридцать шесть, затем тридцать семь женщин – и еще двое мужчин. Почти все из них – бедняки. Некоторые – бродяги, вынужденные сосать молоко прямо из вымени коров, пасущихся без присмотра. Еда – ее не хватает, ее необходимо добывать – вот первоочередная забота у всех. Англия охвачена голодом. Поля не засеяны, потому что те, кто мог работать в поле – теперь солдаты, а то, что могло быть собрано, гниет на полях. Пшеница поражена спорыньей и сводит мужчин с ума, им начинается чудиться разное – в небе, в глазах их жен. Солдаты, которые раньше работали в полях, угоняют скот и грабят погреба – по злому умыслу или забавы ради. Крестят лошадей. Насильничают. Детей порют за то, что те кормят собак сыром, затем за то, что вообще кормят собак, затем, когда становится нечего есть, за то, что отказываются есть этих собак. Бесов посылают воровать шкварки и остывающие на подоконнике лепешки. Никто не может сказать наверняка, в какой момент они исчезли, но факт остается фактом. Прислушайтесь к далеким раскатам летнего грома, и вы услышите, как вдруг захлопнулась дверь. Все перевернуто с ног на голову. Если бы селедка и форель выпрыгнули из водоемов и полетели, как птицы, это никого бы не удивило, потому что все уверены, что до Судного дня рукой подать, и тогда град и огонь смешаются с кровью и падет на поля саранча с железной броней и лицами человеческими.

Генеральный разоблачитель ведьм – не единственный из сынов Восточной Англии, который в 1644 году врывается в анналы истории на крыльях ветра. Герой Марстон-Мура [21] генерал-лейтенант графа Манчестерского – Оливер Кромвель. Он любимец женщин, потому что, как известно, горячо любит свою мать. Подобно Хопкинсу, он утверждает, что учился в Кембридже (в отличие от Хопкинса он говорит правду). Подобно Хопкинсу, он мог бы считаться красавцем, если бы. Его глубоко посаженные глаза смотрят с помятых листовок по всей Англии.

У него хорошее лицо трезвомыслящего человека, хотя и лишенное утонченности. Мужественный, выдающийся, словно святая гора Афон, нос. Вспоминаются Притчи: помыслы в сердце человека – глубокие воды и т. д. А откуда еще мы можем черпать наши надежды?

Королева, эта Медичи, бежала во Францию, и это уже кое-что. Благочестивые жители Лондона отдают свое имущество парламенту: повозки, полные оловянной посуды и добротной одежды, тащатся мимо хрустальной оболочки Уайтхолла. Жгите и солите землю, ибо Он грядет; сровняйте с землей этот нечестивый Альбион. Сплошное сумасшествие, безрадостное и жаркое.

К сентябрю Хопкинс и Стерн, наши святые странники, приезжают в Садбери, Саффолк, где местная ведьма, среди всего прочего, послала своего пса-фамильяра к соседу, и тот так злобно и с такой силой раскачал колыбель с новорожденным сыном, что малыш выпал и сломал шею. Словоохотливая старушка, о которой идет речь, легко признается, что рыжеватого пса подарил ей джентльмен в прекрасном черном костюме с шелковыми завязками и довольно нагло приказал звать животное Сатаной. Из метки в левой подмышке женщины не идет кровь, сколько в нее ни тыкают иглой, и пока ее колют и заставляют ходить перед очагом, она неустанно осыпает бранью и проклятиями всех присутствующих. В общем, легкие двадцать шиллингов.

Но этим вечером, садясь ужинать со Стерном, Хопкинс кажется беспричинно меланхоличным. Он тычет вилкой в приличный кусок свинины. Вялый разговор перескакивает с темы на тему и в конце концов затрагивает женщин из Мэннингтри, томящихся в подземелье Колчестера.

– Если их не осудят, – говорит Хопкинс, – все будет напрасно. Все предприятие.

Он невольно морщится от слова «предприятие». Это неправильное слово, вызывающее образ квитанций, банковских счетов и бухгалтерских книг. Но именно это слово первым пришло ему на ум.

Стерн не сомневается, что их осудят. Он загибает пальцы, считая доказательства: два признания, куклы Годвин и предостаточно подозрительных образований на их телах, чтобы состряпать дело.

– Кроме того, – добавляет он с ядовитой усмешкой, – половина благочестивых горожан имеет на них зуб и с радостью даст показания.