Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 40

— А ты бледный какой-то. И похудел!

Мы обнялись, осторожно, без излишних стискиваний друг друга.

— Как ты?

— Все хорошо, токсикоз прошел, ребенок в порядке. Растолстела…

— Ничего подобного! Отлично выглядишь

— Кит, ты джентльмен!

Второй ко мне подошла Полли.

Обняла молча, крепко, без единого слова, и держала секунд пять. От неё пахло табаком и хорошим вином.

— Всё, — сказала она, отстраняясь. — Дальше не буду, а то прям слезы польются.

— У тебя? Нет, это невозможно! Ты из стали…

Ларри тряс мне руку двумя своими и говорил без остановки — про тиражи, про лейбл, про то, что группу зовут в Сан-Диего и в Финикс и что надо решать с гастролями. Синклер хлопнул по плечу, сказал: «Ну ты и наделал шороху, Кристофер, мы все тут тобой гордились. Самого Маккарти уронил!», и это у него означало высшую похвалу.

А потом Китти сунула мне в руку высокий стакан.

Белое с бежевым, со льдом, и сверху разводы, как на мраморе.

— Пей. Первый твой.

Я попробовал.

Водка, кофейный ликёр и сливки. Холодное, сладкое, обманчиво лёгкое, и выпивается быстрее, чем следовало бы.

Я посмотрел в стакан. Это же знаменитый «белый русский»!

Ушанки, коктейль, у меня сложился пазл. Русская вечеринка. Только кокошников и медведей не хватает.

Столы стояли по-фуршетному, вдоль террасы, и над ними Уоллес поработал на совесть.

Блины с икрой — красной, горками, в трёх больших блюдах, и рядом маленькие серебряные ложечки, которых никто не брал, потому что все брали руками. Осетрина холодного копчения, нарезанная лепестками. Пирожки, штук двести, и половина уже была съедена. Маринованные огурцы в хрустале, к которым американцы подходили с опаской и, распробовав, возвращались. Бочонок с квашеной капустой, вокруг которого топтались двое с «Парамаунта» и не могли понять, как это есть.

В центре стола возвышался студень.

Огромный, на овальном блюде, с морковными звёздочками и веточками петрушки, дрожащий при каждом шаге по террасе. К нему не подходил никто. Слишком большая экзотика и памятник неизвестной кухне.

А еще самовар. Настоящий, медный, начищенный, литров на десять, — Полли откуда-то его выкопала. Он был холодный и пустой, потому что растопить его никто не умел, зато фотографировались с ним безостановочно.

Ну и как на русской вечеринке без беленькой… Водка стояла в ледяных глыбах. Бутылки вморозили в лёд заранее, и глыбы теперь медленно таяли на серебряных подносах, и от них тянуло холодом на три шага.

Все хотели со мной поздороваться, пообщаться, расспросить, как там в холодной России, есть ли медведи на улицах…

Через полчаса Ларри влез на помост и постучал по микрофону.

— Тихо! Тихо все! Сейчас Кристофер расскажет, как был в Москве!

Я поднялся к музыкантам — в халате, босиком, с мокрыми волосами и с «белым русским» в руке.

Позади выстроились все зайки, кроме Кристи. В разноцветных купальниках, уже веселые… Водку они не пили — шампанское — но и так развезло.

— Ладно, — сказал я в микрофон. — Сейчас будет речь. Она короткая, потому что я в халате, надо сходить переодеться.

Народ подтянулся ближе к сцене.

— Как вы знаете, я побывал в Советском Союзе.

Терраса притихла. Не вся, но прилично.

— И знаете что? Мне понравилось!

Секунда тишины.

— Только не говорите сенатору Маккарти.

Вот тут рвануло. Смеялись так, что музыканты не выдержали и дали короткую сбивку, а Берни заржал басом громче всех и уронил вспышку.

— Нет, я серьёзно. Я знаю, что вам про эту страну рассказывают. Сплошные снега, медведи и очередь за галошами. Так вот, я вам доложу как очевидец.

Я отхлебнул из стакана.

— У них там тоже бывают пикники. Я был на одном. Всё как у нас: корзина, скатерть, костер, вкусная еда, отличная компания.

Ага, и поножовщина на пирсе…

— Я был на волейболе. У них везде культ спорта. Не меньше, чем у нас.

— Не может быть! — заорал кто-то от бассейна.

— Проверь, — сказал я. — Съезди.

Опять смех, и уже другой, попроще.

— Я был в Московском университете. В Москве строят небоскребы для студентов, представляете⁈ Еще меня привезли в редакцию их главной газеты «Правда». Я им сказал, что они печатают неправду. Прямо там, в глаза.

— И что⁈ — крикнули сразу трое.

— И ничего. Налили чаю. — Я пожал плечами. — Сказали, что и у нас в газетах врут.

— Это правда! — толпа согласилась со мной.

— Есть там свои плюсы, — сказал я. — Есть свои минусы, и минусов хватает, я вам про них как-нибудь отдельно расскажу, когда буду не в халате. Но одно я вам скажу точно, потому что проверил лично, дважды, а второй раз для надёжности.

Я снял с подноса официанта рюмку. Холодную, из ледяной глыбы, запотевшую.

— Водка там точно такая же горькая, как эта.

И поднял её над головой — Чирз!

Сто пятьдесят человек потянулись к столам, выпили. Я запил водку коктейлем и понял, что на голодный желудок меня может вынести очень быстро.

— Я не буду говорить, что они хорошие. Я не буду говорить, что они плохие. Я скажу вещь, за которую меня завтра, наверное, опять куда-нибудь вызовут, а мне плевать, я сегодня дома и я в халате.

— Дружить лучше, чем враждовать. Торговать лучше, чем воевать. Это не политика, друзья мои, это арифметика. За торговлю платят, а за войну хоронят.

Стало по-настоящему тихо.

— За дружбу! — заорал я.

Что тут началось.

Новая ракета ушла вверх и лопнула зелёным, за ней вторая, потом целой гроздью. Оркестр вломился во что-то бравурное, ушанки полетели в бассейн, и человек пятьдесят полезли в воду прямо в одежде.

* * *

Полли прочухала насчет алкоголя на голодный желудок очень быстро, отогнала от меня повиснувших на руках заек, повела в дом:

— Девочки! Имейте совесть. Киту переодеться надо!

Остальных гостей, что подскакивали ко мне по дороге, она и вовсе таранила, словно охранник:

— Совсем скоро он к вам вернется. Ждите!

Даже Марлона Брандо не пожалела. Тоже отправила в лист ожидания.

Мы поднялись наверх, в мою спальню, и она села в кресло у окна, закинув ногу на ногу, пока я вытирался и лез в шкаф.

— Рассказывай.

— С чего начать?

— С девочек. Дела я и завтра посмотрю.

Полли достала папиросу, но закуривать не стала — повертела в пальцах.

— У Кристи все хорошо, тошнит по утрам, но это пройдет. Как прошло у Китти. Живёт на квартире, врач приезжает по средам, всё нормально.

— Держи! — я залез в портфель, достал аффидевит Хьюза.

У Полли глаза на лоб полезли.

— Но как⁈

— Оказал важную услугу важным людям.

— И что с этим делать?

— Пока ничего. Хранить в сейфе. Пойдем в кабинет.

Я застегнул брюки, рубашку, мы отправились на второй этаж. Там я убрал документы в сейф, вытащил из портфеля коробочку.

Небольшую, тёмно-красную, с тиснением, из тех, что делают в одной-единственной мастерской и ни в какой другой. Положил Полли на колени.

— Это тебе. Поздравляю! Родина помнит.

Адлер ахнула, дрожащими руками взяла коробку. Открыла.

Внутри, на белом шёлке, лежал орден. Красная эмаль, золото…

Полли не взяла его. Она просто смотрела.

И тогда Адлер, которая за полтора года при мне не дрогнула ни разу — даже когда целилась в меня из пистолета, — подняла на меня глаза, и глаза у неё были мокрые.

Она хотела что-то сказать. Открыла рот, и ничего не вышло.

Тогда она закрыла коробку, прижала её к груди обеими руками и отвернулась к окну, где за стеклом горел бирюзовый бассейн и сто пятьдесят человек орали хором что-то совершенно неразборчивое. Плечи Адлер вздрагивали.

Глава 24

Мы вышли из кабинета, и Полли прикрыла за собой дверь. Адлер успела припудриться, нанести новый слой помады.