Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 39

Валя, высокая, светлая, с лентой в волосах. Форма на ней сидела как своя, потому что она и была своя.

Ольга Снегирёва у сетки, коса убрана под косынку, между бровями складка, обе груди торчат в мою сторону «пулями».

И Вера Мыскина сзади, с мячом в руках. В спортивном она выглядела моложе лет на пять, лицо злое.

На дощатой трибуне сидели четверо. Лаврентий Павлович в пальто и пенсне, с кульком семечек. Кобулов в костюме боком, что-то объясняя Берии. Меркулов, прямой как палка, руки на коленях. И с краю Судоплатов, в кепке, с фотоаппаратом. Он нас и снимал.

Подавала Валя. Подброс, три шага, кисть как хлыст. Мяч вошёл в песок у моих ног, подскочил выше головы, и я даже не поднял рук.

— Так ему! — обрадовалась трибуна.

Кричали все четверо, слаженно, будто репетировали. Берия сплюнул шелуху себе под ноги. Судоплатов нас щелкнул. Думаю, мое растерянное лицо крупным планом.

Потом били Ольга и опять Валя, и снова Ольга, и я стоял в своих ботинках посреди песка и пытался сообразить, за что. Мячи прилетали мне в голову, в тело, один попал в пах!

Последней вышла подавать Вера.

Она подбросила мяч, и я увидел, что подача слабая. Высокая, медленная, с провисом — такую берёт ребёнок. Сейчас приму! Мяч шёл прямо на меня, и я успевал сложить руки и принять его как положено, снизу, на предплечья.

Я смотрел, как он падает. И ничего не мог сделать.

— Ноль — двенадцать, — ожил репродуктор. — Матч окончен. Победила команда Динамо.

— Почему двенадцать? — закричал я. — До пятнадцати же.

И тут я проснулся. Мы снижались, опять заложило уши, начал что-то бубнить в динамики пилот.

За иллюминатором была ночь, а внизу лежал Лос-Анджелес — тот, которого в моём времени уже никто не увидит, потому что он с тех пор дважды перестроился. Редкая жёлтая сетка, длинные тёмные провалы, красные огни на вышках, и справа, далеко, чёрная дыра океана без единой точки.

Сели мягко. Одиннадцатый час по местному, воздух тёплый, пахнет чем-то цветущим — в апреле в Калифорнии всё время чем-то пахнет, и никто не может тебе сказать, чем именно.

У края перрона, за ограждением, где стояли встречающие, горели фары.

Белый «Роллс-Ройс Силвер Рейт». Чистый до неприличия — видно, мыли вечером, специально. На передней двери, на белом лаке, — чёрный заяц.

А у открытой водительской двери, прислонившись к крылу и скрестив руки, стоял Гвидо. В своём щегольском черном костюме с широкими плечами, с сигаретой, которую он выбросил и затоптал, едва меня увидел.

Он сам сел за руль. Сам поехал в аэропорт, за пятнадцать миль, в одиннадцатом часу ночи

— Босс! — обрадовался ок, как только мы вышли, бросился обниматься. — Босс, мы скучали!

Глава 23

Мы ещё не свернули с Сансет, а Гвидо уже опустил стекло, и в салон вошло то, чего в Холмби-Хиллз в одиннадцатом часу вечера быть не должно: барабаны. Живые, не с пластинки, с тем характерным провалом на второй доле, который ещё не научились писать на плёнку.

— Босс, — сказал Гвидо, не оборачиваясь. — Я должен был вас предупредить, но мне запретили под страхом смерти.

— Кто запретил?

— Все запретили.

Над воротами висело полотнище во всю ширину, натянутое между двумя кипарисами, и на нём чёрными буквами по белому, с двумя чёрными зайцами по краям:

WELCOME HOME, KIT

Буква К была выведена крупнее остальных и с завитушкой.

По подъездной аллее стояли машины в два ряда, шофёры курили у бордюра, а из-за дома, от бассейна, било электрическое зарево, и над крышей стоял тот особый гул, который издаёт сотня человек, которым хорошо.

Гвидо остановил «Роллс» у самого крыльца, и на крыльце нас уже ждал Уоллес — во фраке, при всём параде, с холодным влажным полотенцем на подносе. Я с удовольствием вытерся.

— С возвращением, сэр, — сказал он и распахнул двери.

Я прошёл дом насквозь, через холл, через гостиную, мимо стола с закусками, и вышел на террасу.

И остановился.

Бассейн горел. Под водой включили подсветку, которую я велел поставить ещё в феврале и с тех пор ни разу не видел работающей, и от этого вода была бирюзовой, а от неё по всем стенам и по всем лицам шли живые кольца.

Народу было человек сто пятьдесят. Может двести.

Вся редакция — наборщики, корректоры, рекламный отдел, машинистки, даже старик из экспедиции, которого я видел два раза в жизни. Сотрудники продюсерской компании. Актёры из тех, с кем мы работали: пара знакомых лиц из «Парамаунта», девушка, которая играла у Сэма во втором сценарии, режиссёр с женой. Полдюжины журналистов, которых сюда позвали не работать, а пить, и они это, думаю, оценили.

А на помосте у дальнего края бассейна играл «Рок-н-ролл Экспресс».

В ушанках. Я чуть не заржал от увиденного.

И где Ларри взял в Лос-Анджелесе четыре ушанки в апреле⁇

Меня увидели.

Кто-то заорал, потом заорали все, музыка сбилась и пошла обратно с удвоенной силой, и над домом с шипением ушла в небо первая ракета и лопнула зелёным.

Я снял пиджак и бросил его Уоллесу.

Дальше было так.

Я пошёл к бассейну, потом пошёл быстрее, потом побежал, на ходу срывая галстук и выдирая запонки. Рубашка полетела куда-то в сторону шезлонгов. Ботинки я скинул уже на бегу, левый застрял, и я потерял на нём полшага.

Трамплин был в дальнем углу, метровый, пружинистый. Я вылетел на него в одних брюках, оттолкнулся и сделал сальто вперёд.

Двадцать два года. Молодое тело, которое всё умеет и ничего не помнит. В прошлой жизни я в сорок с лишним не смог бы даже нормально прыгнуть солдатиком.

Вошёл я чисто, без брызг, и это было единственное, чем я на самом деле гордился в тот вечер.

Вынырнул под крики, свист и вторую ракету.

А потом в воду посыпались зайки в бикини.

Шерил и Сью Уайтхэд прыгнули вдвоём, взявшись за руки, и завизжали ещё в воздухе. Камилла нырнула с бортика, аккуратно и красиво, как и всё, что она делает. Рейчел Куинн прыгнула бомбочкой, подтянув колени, и окатила троих в смокингах. Кристи к воде подошла, но прыгать не стала — села на бортик и опустила ноги, придерживая живот, который под белым купальником уже был заметен.

Меня обнимали, целовали в мокрое лицо, тянули за плечи под воду и вытаскивали обратно. Кто-то уронил в бассейн бокал, и он утонул, продолжая светиться.

— Девочки! — заорал я, отфыркиваясь. — Внимание! Важное сообщение из Советского Союза!

— Какое⁈

— Знаете, что по-русски значит моё имя?

— Кит — это Кристофер! — крикнула Шерил.

— Кит по-русски — это «whale»! Морской кит! Тот самый, который с фонтаном!

Я лёг на спину, раскинул руки и поплыл животом вверх, толкаясь только пятками. Набрал полный рот воды и пустил вверх струю.

Что тут началось.

Сью визжала так, что перекрыла музыку. Камилла хохотала, ухватившись за бортик. Рейчел зачерпнула ладонями и пустила ответный фонтан, гораздо хуже моего. Оркестр перешёл на что-то похожее на бравурный марш, а Берни бегал по бортику с камерой и орал, чтобы я сделал ещё раз, потому что вспышка не сработала.

Я сделал ещё раз. И ещё.

И вот на третьем фонтане мне вспомнилась французская комедия из прошлой жизни — та, где нескладный длинный актёр точно так же валял дурака в бассейне у чужого дома. Укол зонтиком! Точно, с Пьером Ришаром. И там был похожий любитель изобразить кита, его потом наемный убийца этим самым зонтиком с ядом и подколол в бассейне.

Я засмеялся и ушёл под воду.

Хорошая мысль, Кит. Очень уместная.

Я вылез по лесенке.

Уоллес уже стоял с полотенцем, а рядом с ним негритянка из прислуги держала на вытянутых руках халат — тяжёлый бордовый шёлк с чёрным шалевым воротником, тот самый, аспенский. Прям Хефнером на минималках становлюсь.

Первой ко мне бросилась Китти. Она округлилась, в новом зеленом платье, с распущенными рыжими волосами смотрелась в этом бирюзовом свете сногсшибающе. О чем я ей и сообщил.