Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 37

— Кто за?

Эстер. Мардж. Вайнберг. Морган. Пембрук.

— Пять за, три против, один воздержался. Решение принято.

Прошло.

Говард встал.

Он встал так резко, что кресло за ним поехало и стукнулось о стену. Секунду он стоял, упираясь костяшками в стол, и красные глаза его были направлены не на меня.

На банкиров.

— Сидни, — сказал он. — Я тебя привёл. За руку, в Аспене. Я тебе отдал сделку, которую сам придумал.

— Ты меня привёл, — согласился Вайнберг — И что?

— И ты вот так…

— Говард. — Старик развёл ладонями. — Я голосую за деньги. Я всегда голосовал за деньги, тридцать лет, и ты это знал, когда меня приводил. Ровно за это ты меня и приводил.

Говард повернулся к Моргану. Тот разглядывал лепнину.

— Генри?

— Я тоже голосую за деньги, — сказал Морган, не опуская глаз с потолка. — Прости.

И тогда Хьюза прорвало.

— Я вам так это не оставлю! — Он тыкал пальцем поочерёдно в каждого, и голос его поднялся до того самого сорванного крика, который я уже слышал на собственном крыльце. — Ни тебе, Сидни! Ни тебе, Генри! Ни ему! У меня треть, слышите, треть, и я вам эту треть засуну так глубоко, что вы её будете вынимать через суд десять лет! Я найду покупателя! Я найду такого покупателя, что вы все тут поседеете!

— Говард, — сказал я. — Сядь.

— Пошёл ты.

Он рванул к выходу, вышел, хлопнув двойной дверью так, что в раме звякнуло стекло.

Дитрих поднялся молча, собрал бумаги в портфель, застегнул. Перед уходом посмотрел на меня — долгим, пустым взглядом бухгалтера, — и я не понял, что в этом взгляде было. Может, ничего. А может и смертельная угроза.

Холлистер вышел, печатая шаг, как на плацу.

Двери закрылись.

На ковре лежал стакан. Никто не поднял.

Эстер была бледная. Я только сейчас заметил, насколько, — до синевы под глазами, и пальцы у неё на столе были сцеплены до белизны в костяшках. Мардж держалась ровнее, но карандаш у неё в руке был сломан.

— Господа, — сказал я. — Спасибо. Эстер, Мардж — оставьте нас, пожалуйста. Нам нужно переговорить.

Эстер встала сразу.

А Мардж — нет. Она подняла на меня глаза, и в них было что-то короткое и очень отчётливое, вроде вопроса, который не задают вслух при посторонних. Финансовый директор корпорации, которую я только что провёл через голосование её же цифрами, уходила из комнаты, где сейчас начнут обсуждать сделку.

— Мисс Стайн!

Она собрала папку и вышла. Каблуки по паркету до двери, и дверь закрылась без хлопка.

Вайнберг подождал, пока стихнет, и кивнул Моргану.

— Генри уже в курсе, — сказал он. — Мы с ним всё обговорили в субботу. Кит, вот наш план.

Морган расстегнул портфель и выложил на зелёное сукно документ.

Я на него посмотрел и первым делом оценил толщину.

Страниц восемьдесят. Может, сто. Плотная бумага, отпечатано на машинке с идеальной лентой, поля шириной в ладонь, сшито в кожаную обложку без надписей, и по правому краю торчат разноцветные картонные закладки. Рядом лёг второй том, потоньше, — приложения.

«Соглашение об объединении и плане реорганизации». И дата — вчерашняя.

Вчерашняя.

То есть его писали не вчера. Вчера его дописывали.

— Присядьте, — сказал Морган, и голос у него впервые за всё моё знакомство с ним потерял светскую гладкость и стал деловым. — Я пройду по ключевым положениям, а детали вы посмотрите позже.

И он пошёл.

Структура сделки: «Хьюз-Ньюс» и «LV Corporation» объединяются под новой холдинговой компанией штата Делавэр. Коэффициент обмена определяется по результатам независимой оценки. Оценщика назначает комитет, в котором двое от банков и один от меня, при равенстве голосов решающий у председателя комитета, а председателя избирает сам комитет. Я прикинул арифметику этого и понял, что оценщик будет их.

Дальше пошли классы акций. Класс А — свободно обращающиеся. Класс Б — с ограничением на отчуждение в течение пяти лет. Морган объяснял это как заботу о стабильности управления, и объяснял хорошо, и только на третьей фразе до меня дошло, что в класс Б попадаю я, а они — в класс А. То есть через два года, на бирже, они смогут продавать, а я нет.

Дальше защита от размывания для держателей класса А. Дальше право преимущественного предложения по любой будущей эмиссии — то самое, которое Вайнберг выторговал у меня неделю назад одной фразой на пороге, и которое здесь занимало четыре страницы и распространялось уже не на облигации, а вообще на всё.

Дальше — состав совета новой компании. Одиннадцать кресел вместо девяти. Я досчитал до пятого места от банков и остановился.

Дальше — условия, при которых сделка может быть расторгнута до закрытия. Пембрук называл это «существенные неблагоприятные обстоятельства». Пункт четвёртый подпункт «эйч»: «существенное неблагоприятное освещение в прессе, затрагивающее высшее должностное лицо объединяемой компании и способное повлиять на решения регулирующих органов».

Я это услышал и не подал виду.

Они вписали в договор мою Москву. Не назвали, разумеется, — но если Говард через месяц раскрутит историю с Маккарти заново и Федеральная комиссия хоть раз чихнёт, у них будет право выйти из сделки в любой момент, а я к тому времени уже перестану быть собой прежним: у меня будет размещённый заём, новая структура и акции класса Б, которые нельзя продать пять лет.

— Это стандартная оговорка, — сказал Морган, поймав что-то у меня в лице. — Она есть в любом соглашении такого рода.

— Конечно, — сказал я.

Вайнберг раскурил наконец свою сигару.

Я сидел, слушал ровный голос, смотрел на восемьдесят страниц плотной бумаги и очень отчётливо понимал одну вещь.

За этим столом я сегодня выиграл. Шесть против трёх, пять против трёх, дверь хлопнула, Говард вылетел.

А теперь, когда все свидетели вышли, меня будут стричь. Медленно, вежливо, по одному пункту за раз, и каждый пункт будет называться стандартным, и каждый по отдельности будет действительно стандартным. И через восемьдесят страниц я обнаружу, что подписал.

Я умею считать деньги. Я умею читать людей. Но я не юрист и никогда им не был, а эти двое всю жизнь живут внутри таких документов, как рыбы в воде.

Мне нужен свой человек. Немедленно. Сегодня.

Я посмотрел на часы. Одиннадцать сорок в Нью-Йорке — восемь сорок в Лос-Анджелесе. Аарон в это время уже второй час как за столом, он сова наоборот.

— Генри, — сказал я, — можно вас на секунду прервать? Мне нужно позвонить.

Глава 22

Разумеется, первое, что мне сказал Аарон, было:

— Мы ничего не подписываем. Слышишь, Кристофер⁈

Восемь сорок утра по Тихоокеанскому времени, адвокат второй час за столом — жаворонок наоборот, ложится в девять вечера и встаёт затемно, — и голос у него был такой, будто он весь месяц ждал у аппарата именно этого звонка.

— Аарон, я и не собирался…

— Ты уже собирался. Я по голосу слышу. У тебя сейчас интонация человека, которому объясняют, и он кивает. — В трубке зашуршало, он там что-то подвинул. — Кристофер. Восемьдесят страниц не читают вслух. Восемьдесят страниц анализируют три юриста, не вообще, а отраслевых, специализирующихся на слияниях, две недели. Ты понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Бери их план и лети ко мне. Или я прилечу к тебе. Что выбираешь?

Я посмотрел в окно кабинета, вздохнул.

— Я прилечу.

— Правильно. Здесь у меня библиотека, здесь Коннолли, здесь мои люди, а там у тебя два банкира и стенографистка. — Пауза. — И, Кит. Не оставляй им экземпляр со своими пометками. Вообще ничего не помечай при них.

Я вернулся обратно к банкирам, сказал, что беру неделю.

Морган поднял бровь на четверть дюйма. Вайнберг не поднял ничего — он раскурил наконец свою сигару и сказал, что неделя разумный срок, а человек, который подписывает такие бумаги за час, обычно потом подписывает ещё и заявление об уходе.