Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 36

Сука, подготовился. И дружков из авиаотрасли, которые от него зависят, еще подговорил…

— Предательство, — обронил Дитрих. — Я скажу то слово, которое Говард не говорит. Этим должно заниматься ФБР!

Холлистер вставил про мальчишку, который на американские деньги ездит целоваться с чекистами, и про сына своего однополчанина, погибшего под Кунури в Корее, где красножпые убивают наших мальчиков.

Я дал им договорить до конца. Это важно — дать человеку выговориться до дна, потому что последняя фраза у таких всегда слабее первой, и в зале это слышно.

Потом я встал, прямо напротив этой троицы. Скрестил руки на груди…

— Ноа, Рэймонд, — сказал я. — Прежде чем я отвечу по существу, одна просьба. Свои политические взгляды держите, пожалуйста, при себе. Здесь заседает совет директоров, а не приходское собрание. Мы тут считаем деньги, а не души.

Холлистер побагровел.

— Теперь по фактам, все из которых я подтвердил.

Я увидел луч света, обошёл угол стола и встал так, чтобы солнце было у меня за спиной. Мелочь, но в таких залах мелочей не бывает.

— Первое. Я ездил в Москву в составе делегации американской прессы. Состав делегации утверждался Государственным департаментом и публиковался в газетах. Если у кого-то из присутствующих есть претензии к этому списку, они адресуются не мне, а тем, кто его подписал, и я с удовольствием дам фамилии.

— Это не отвечает на вопрос про награду, — сказал Дитрих.

— Отвечает. Награду мне вручили с формулировкой «за содействие в установлении контактов с общественностью Соединённых Штатов». Я действительно содействовал: возил туда журналистов, давал интервью, открываю в Москве корреспондентский пункт. Всё это публично, всё это делает любая американская телекомпания, которой хватает на это денег и наглости. Просто у остальных не хватило.

За столом кто-то хмыкнул. Кажется, Морган.

— И вот здесь, Говард, главное. — Я повернулся к нему. — Ты считаешь, что во главе твоей корпорации сидит советский агент. Это серьёзное утверждение. У тебя есть Гувер, с которым ты тридцать лет в приятельских отношениях, у тебя есть его Бюро, у тебя есть друзья в комиссиях Конгресса, и ты всё это неоднократно поминал. Почему же ты пошёл с этим на совет директоров, а не к Гуверу?

Говард молчал.

— Я отвечу. Потому что в Бюро надо приносить доказательства. А их нет. Про орден знают в Госдепе, все было согласовано еще когда я был в Москве. Через посольских. А то, что пришлось врезать Маккарти, так это не моя инициатива. Он сам позвонил в эфир, он сам начал меня отчитывать. Ну и получил. Я евангельские принципы всепрощения не исповедую. С ними в нашем бизнесе делать нечего. Сожрут. Вы первые и сожрете.

Троица мрачно сверлила меня глазами, но молчала.

Тишину нарушил Пембрук, который громко расстегнул бегунок молнии папки, вытащил пачку документов, выложил их на стол.

— Теперь давайте о том, зачем мы тут вообще собрались. О стоимости активов, как ты выразился.

Я кивнул Мардж.

— Март, — начала она своим сухим метрономным голосом. — Первый полный месяц под новым управлением. Консолидированная выручка одиннадцать миллионов четыреста тысяч долларов. Чистая прибыль после всех расходов — один миллион шестьдесят тысяч. Это первый прибыльный месяц корпорации с августа пятьдесят первого года. И лучший результат за четыре года.

Пембрук поднял голову от бумаг, покивал. Банкиры улыбнулись друг другу.

— Дальше, — сказала Мардж. — Тиражи ежедневных газет за апрель плюс одиннадцать процентов к марту. По нашему флагману «Нью-Йорк Джорнал-Америкэн» за прошлую неделю плюс двадцать три. Рекламные заказы на май законтрактованы на сумму, которой не было с сорок девятого года. Я не знаю, Говард, кто тебе звонит и отказывается от слотов, но поверь, я тут же перепродам их вдвое дороже.

Хьюз нахмурился.

— Теперь про телевидение: вечерний слот тринадцатого апреля дал долю, которой у наших станций не было никогда. Насчет заявок и действующих лицензий. Если у Комиссии были к нам вопросы, то они бы уже объявились. Но никаких претензий мы не получали, звонков тоже не было, слушаний никто не назначал.

Она закрыла папку.

— Корпорацию, господа, встряхнули. И встряхнул Кристофер, — сказала Эстер. — Полтора месяца назад она проедала оборотный капитал и шла к банкротству. Сейчас она зарабатывает. Я понимаю, что это неудобный факт для сегодняшней повестки, но мы же тут считаем деньги.

— И вот в связи с этим, — я выложил на стол тонкую папку, — я предлагаю совету решение по долгу. Публичный облигационный заём на сорок семь миллионов, двенадцать лет, ставка порядка четырёх с тремя четвертями. Привлечённые средства идут на досрочное погашение старого долга корпорации — того, что мы в марте растянули на три года. Расходы на обслуживание не растут. Меняется кредитор.

— Меняется кредитор, — повторил Говард. — Скажи вслух, Кит, кто держатель этих бумаг.

— Моя оффшорная компания.

— Скажи громче.

— Багамская компания, принадлежащая мне, — сказал я так, чтобы слышал нотариус. — Это указано в проекте решения, на второй странице, абзац третий. Я не прячу это от совета, я это совету сообщаю.

Хьюз ударил ладонью по сукну.

— Ты хочешь вогнать Хёрста в новую кабалу! — Голос у него сорвался, и первая трещина пошла именно здесь. — Компания шесть недель как из дефолта! Кто купит облигаций на сорок семь миллионов? Никто! Ни один банк на этой улице не подпишется! А если и продадите, то под такой процент, что вы её заново удавите, и всё ради того, чтобы вот он, — палец в мою сторону, — перегнал двадцать миллионов на остров!

— Подпишусь я, — сказал Вайнберг.

Он сказал это негромко, не отрываясь от своей сигары, которую всё утро держал незажжённой.

Говард повернулся к нему медленно.

— Что?

— «Голдман Сакс» ведёт размещение. Книгу веду я лично. — Вайнберг наконец поднял глаза. — Говард, я продавал бумаги в тридцать третьем, когда в этой стране банки были закрыты через одного. Сорок семь миллионов я продам.

В зале стало очень тихо. Дитрих посмотрел на Холлистера. Холлистер на Хьюза.

А Говард смотрел на Вайнберга, и я видел, как у него в голове со скрипом поворачивается то, что должно было повернуться ещё неделю назад, когда старик не перезвонил ему во второй раз.

— Ясно, — сказал он.

И сел ровнее.

— Тогда я ставлю на голосование первый вопрос повестки. Досрочное освобождение Кристофера Миллера от должности исполнительного директора корпорации. Основание — репутационные и регуляторные риски, которые он создал для компании. Назначение такого молодого и, прошу прощения, недоучившегося студента на этот пост было ошибкой, и эту ошибку я предлагаю исправить, пока она не стоила нам лицензий.

— Голосуем, — сказал секретарь. — Кто за?

Три руки.

Хьюз. Дитрих. Холлистер.

— Кто против?

Я поднял руку. Эстер подняла руку. Мардж подняла руку.

И три руки поднялись с другого конца стола. Вайнберг — не глядя, будто голосовал за перенос заседания. Морган — аккуратно, ровно до уровня плеча. Пембрук — последним, слегка поморщившись, но поднял.

— Шесть против трёх, — сказал секретарь. — Решение не принято.

Вайнберг развёл руками.

— Не прошло, Говард.

Вот тут Хьюз и начал разваливаться.

Он не закричал сразу. Он сначала посидел, глядя на свои руки, и было видно, как у него ходят желваки. Дитрих подвинул ему стакан с водой, и он этот стакан отодвинул так, что вода выплеснулась на зелёное сукно.

— Второй вопрос повестки, — сказал я. — Облигационный заём и досрочное погашение.

— Одну минуту. — Пембрук поднял палец. — Мистер Миллер является выгодоприобретателем по этой сделке. Я бы рекомендовал ему воздержаться при голосовании. Для чистоты протокола. Иначе любой недовольный акционер получит основание для иска.

Я посмотрел на него. Умный и опасный. И, что хуже всего, сейчас он помогал.

— Принято. Воздерживаюсь.