Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 35

Ксения принесла котлеты, и мы на минуту замолчали. Хефнер ткнул вилкой, и масло с чесноком, разумеется, брызнуло ему на манжету. А я предупреждал.

— Ладно, — сказал он, вытираясь салфеткой. — Допустим. И что из этого выходит?

— А выходит из этого тридцатилетний мужчина, который выучил одну-единственную вещь: спорить с женщиной нельзя. За это наказывают. Так было в песочнице, так было в школе, где все учителя женщины, так было дома. И вот он женится. И когда жена начинает потихоньку двигать границу — не со зла, просто пробует, все пробуют, — он не говорит «стоп». Он молчит. Потому что внутри у него сидит воспитательница и говорит: ты сильнее, значит, уступи.

— И?

— И он уступает год. Два. Пять. Он думает, что это благородство. — Я отпил чаю, который здесь подают в стакане с подстаканником, как в поезде. — А она читает это как трусость. И тут даже вины её нет, Хью, это не расчёт и не подлость. Просто нельзя уважать человека, об которого можно вытирать ноги, и не уважать его она тоже не выбирает. Оно само так идет.

Хефнер молчал довольно долго.

— Кит, — сказал он наконец. — Это звучит так, будто ты женщин не очень любишь.

— Я издаю журнал, посвящённый тому, как они прекрасны, и на этом зарабатываю больше, чем на всём остальном. — Я пожал плечами. — Нет, Хью. Я говорю, что их обманули ровно так же, как нас. Твоей Кэрол сейчас обещают принца на белом коне. Через двадцать лет к ней придёт не принц, а вот такой вот выученный мальчик, который всё отдаст и ни разу не возразит. И она его быстро перестанет хотеть, а потом будет всю жизнь не понимать, почему ей досталось так мало. Обманули обоих. Просто по-разному.

Хефнер вдруг хлопнул ладонью по столу:

— Кит. Это же отличная тема для статьи. Пока буду лететь в Союз, напишу. «Как мы выращиваем принцесс и калек». Я позвоню Синклеру, мы ее в июньский номер поставим!

— Не поставишь.

— Почему⁈

— Потому что «Ловелас» читают женщины, — сказал я. — По нашей рассылке — двадцать два процента. В киосках, я подозреваю, больше, просто они берут, когда никто не смотрит. — Я развёл руками. — Зачем мне терять аудиторию? Я издатель, Хью, а не проповедник. Хочешь проповедовать — иди в церковь.

Он посмотрел на меня почти с обидой.

— Ты во всё это веришь, но печатать не будешь.

— Я в это верю и печатать не буду. — Я доел блин, заценил икру внутри. Настоящая! — Это, между прочим, называется взрослая жизнь.

Принесли десерт. Ксения поставила перед нами мороженое с вишнёвым вареньем, вазочку с халвой и два стакана чая.

И тут меня начали узнавать посетители.

Первым был грузный старик в дорогом костюме, с одышкой и красным лицом. Подошёл, встал у стола, протянул руку.

— Не помешаю? Кларенс Дадли. — Он пожал мне руку так, что хрустнули пальцы. — Я в сорок четвёртом командовал полком в Арденнах. Хотел сказать вам спасибо. Я позавчера смотрел вас с женой. И когда этот… — он поискал слово и не нашёл приличного, — Короче, давно пора было ему врезать. Давно.

— Спасибо, мистер Дадли.

Он махнул рукой и ушёл, тяжело переваливаясь.

Вторым подошёл совсем другой человек. Маленький, сухой, в мятом пиджаке, с седой гривой и руками музыканта — я такие руки уже видел у Мардж, но у той они были от печатной машинки, а у этого от чего-то другого.

— Простите. Миклош Варга. — Акцент густой, венгерский. — Я дирижёр. Играю через дорогу, в Карнеги.

— Очень приятно.

— Мистер Миллер. — Он помолчал, подбирая английские слова, и было видно, что ему трудно. — В пятьдесят первом году мне не дали визу в эту страну. Одиннадцать месяцев. Потому что в тридцать восьмом я дирижировал в Будапеште концертом, где собирали деньги для испанских детей. Испанских детей, мистер Миллер, не коммунистов!

— Вам в итоге дали визу?

— Дали. После того, как за меня поручились четыре человека, и один из них потом сам имел неприятности. — Варга наклонил голову. — И я хочу вам сказать: спасибо!

Он повернулся и пошёл к своему столику. Хефнер покачал головой:

— Вот она цена популярности. Что же будет дальше?

— Дальше мы попросим счет.

Я поднял руку, подзывая Ксению.

Глава 21

Понедельник, двадцатое апреля. Одиннадцать утра.

Тот же пентхаус, тот же стол под зелёным сукном, те же девять кресел, что и седьмого марта. Только за окнами вместо мокрого серого Манхэттена стояло наглое весеннее солнце, и от этого зал казался ещё неуютнее: слишком светлая, слишком радостная погода для того, что здесь собирались делать.

Девять кресел, девять голосов. Я их пересчитал глазами, как считают патроны.

От Хьюза — сам Говард. Ноа Дитрих, его финансовый мозг и цепной пёс, с постным лицом человека, который двадцать лет подчищает за хозяином и уже не помнит, зачем. И Рэймонд Холлистер, вице-президент «Хьюз Тул» по правительственным связям, отставной полковник ВВС с прямой спиной и брезгливо поджатыми губами, для которого я как был порнографом с зайцами, так и остался.

От банков — Сидни Вайнберг, в том же шикарном костюме, в котором он неделю назад сидел у меня в кабинете. Генри Стёрджис Морган, безупречный, с платком в кармане, разглядывающий потолочную лепнину. И Артур Пембрук, партнёр «Морган Стэнли» по реструктуризациям, человек-ножницы, с толстой папкой. Он один пришёл с бумагами. Это я отметил сразу.

И двое моих директоров. Эстер Хёрст — светлый костюм, прямая спина, лицо наследницы, королевы, сидящей за столом со слугами. Мардж Стайн, финансовый директор, застёгнутая на все пуговицы, новой укладкой на голове и с карандашом в руке.

Говард приехал сам.

Вот это и было первой неожиданностью. Вайнберг предупреждал, что тот может прислать Дитриха с доверенностью, и я, признаться, на это рассчитывал. Но он заявился лично. Побритый, в тёмном костюме, застёгнутый, трезвый. Не дёрганый, не размякший — собранный.

Плохо спал, это было видно. Глаза красные, в мелких лопнувших сосудах, и веки набрякшие. Но руки лежали на столе спокойно, и он ни разу не полез в карман. Значит, не закинулся еще. Значит, готовился. Это было плохо.

Нотариус зафиксировал кворум, секретарь открыл протокол, и Говард начал, не дожидаясь, пока ему дадут слово.

— Я требовал этого собрания, я и скажу первым.

Никто не возразил.

— Как стало известно, член нашего совета и исполнительный директор компании ездил в Москве. — Он говорил ровно, глядя в стол, будто читал, хотя перед ним ничего не лежало. — Он провёл там одиннадцать дней. Он имел закрытые встречи в министерстве внутренних дел Советского Союза, в Кремле. Он получил советскую награду. Формулировка — «за содействие». Содействие в чём, господа, мы не знаем, потому что советские награды содержат ровно столько слов, сколько им нужно.

Мнда… Все-таки кто-то слил ему. Скорее всего Гувер — они друзья, а от Даллеса должна была прийти бумага в ФБР.

— Тринадцатого апреля, — продолжал Хьюз, — через сутки после возвращения, он в прямом эфире собственной телевизионной станции уничтожил сенатора Соединённых Штатов. Главного патриота страны. Через двадцать шесть часов подкомиссия распущена, а сенатору вынесено порицание!

Мардж рядом со мной чуть шевельнулась, я успокаивающе ей кивнул.

— Я не выдвигаю обвинений, — сказал Говард и наконец поднял на меня глаза. — Я перечисляю факты. Опровергни хоть один, Кристофер.

— Опровергать нечего, — пожал плечами я. — Все верно.

За столом все впились в меня глазами.

— Господа, — Хьюз развёл руками. — Крупнейшая частная медиакорпорация Соединённых Штатов. Пятнадцать ежедневных газет, полтора десятка журналов, радиостанции, телевидение, тринадцать заявок на вещательные лицензии — и человек во главе, который ставит под угрозу все наше дело. Я не о морали, мне плевать на нее. Я о бизнесе. Комиссия по связи сидит на бюджете, который утверждает Конгресс. Рекламодатели мне уже звонят. Панам, Дельта… Это не про политику, это стоимость активов.