Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 34

Журналисты встали, собрались уже выходить. А я изобразил из себя Мюллера из Семнадцати мгновений:

— Хью, задержись.

Глава 20

Репортеры ушли, Хефнер вернулся к столу для совещаний, я приземлился во главе.

— Сядь, — сказал я. — Надо кое-что выяснить.

Он занял место рядом, я покрутил в пальцах стакан — виски там уже почти не было, только тающий лед.

— Хью. Ты доволен работой в Херст корп.?

— В каком смысле?

— В прямом. Прежде чем отправлять тебя в Союз, мне надо понять как в целом у тебя идут дела.

Хефнер помолчал, разглядывая трубку.

— Долги я раздал, — сказал он, усмехнулся. — Все до цента. И с Милли мы сошлись обратно. Она в ноябре съехала к матери, а в феврале вернулась. Сейчас в Нью-Йорк приехала, с ребенком. Не волнуйся, с револьвером и ошалевшими глазами бегать не буду.

— Рад слышать. Я почему спрашиваю… Человек, у которого дома пожар, на работе бесполезен, сколько ему ни плати. Я не знаю, как пойдут дела в Союзе, там все сложно, но в твоем лице хотел бы видеть надежный тыл. Чтобы ты там конкретно так поработал, все наладил. — Я допил бокал. — Слушай, у меня от этого виски уже в ушах шумит, а я с утра ничего не ел, кроме кофе. Продолжим за едой?

— С удовольствием.

Мы спустились вниз и пошли пешком на восток по Пятьдесят Седьмой. Апрель в Нью-Йорке — короткий и бешеный: две недели, когда город пахнет не гарью, а чем-то живым, и все девушки разом снимают пальто, достают из гардероба лучшие платья и юбки, открывая миру свои стройные ноги.

— Куда идём?

— В «Русскую чайную».

Хефнер сбился с шага.

— В русскую?

— В русскую, Хью. Сто пятьдесят, между Шестой и Седьмой, рядом с Карнеги-холлом. Её в двадцать седьмом открыли танцовщики императорского балета, которые убежали от большевиков. Потом заведение продали, перепродали, сейчас там рулит кто-то из американцев.

— Гамбургеры подают?

— Нет, борщи — засмеялся я — Тебе пора напитываться русской культурой. Ближайший месяц все это очень пригодится.

* * *

Внутри было темно, тесно и нарядно. Стены густо-зелёные, диваны красной кожи, медные самовары на полках, а под потолком — рождественские гирлянды, большие буквы ХВ. Хотя на дворе стоял апрель и уже скоро Пасха!

— У них Рождество что, не кончилось? — хмыкнул Хефнер.

— У них оно не кончается. Круглый год висит.

— А буквы?

— А буквы с Пасхи. Христос Воскресе. Пасха тоже две недели как закончилась, но снимать никто не стал. — Я пожал плечами. — Хозяин, похоже, и Первомай готов отпраздновать, если выручка вырастет.

— Да, доллары — это наша главная религия.

Публика была под стать. За соседним столом пожилой человек в бабочке спорил с двумя женщинами о темпе во второй части постановки, размахивая вилкой как палочкой. Карнеги-холл в сорока шагах, так что половина зала тут — музыканты, вторая половина — те, кто их слушает.

Официантка подошла сразу. Лет двадцати восьми, худая, прямая спина, шея, выворот стоп при ходьбе — бывшая балерина, тут таких работает, небось много. У танцовщиц, особенно из кордебалета, карьерный век недолог…

— Добрый день, господа. Я Ксения, но здесь меня все зовут Кей.

— Отлично, Кей, — сказал я. — Мы голодные и торопиться не будем.

Заказал я нам обоим, потому что Хефнер в меню смотрел с ужасом человека, разглядывающего шифровку.

Борщ с пампушкой и сметаной. Блины с черной икрой. Котлеты по-киевски, потому что их обязательно надо съесть один раз в жизни и обязательно испортить рубашку. Шашлык на шампуре, который здесь выносят горящим, — чистый балаган, но публике нравится, а я издатель и балаган уважаю профессионально. Бутылку водки в ведре со льдом, и запотевшая так, что ее страшно брать в руку.

Хефнер посмотрел на Смирнофф с сомнением.

— Кит, мы вообще-то в разгар рабочего дня…

— У меня сегодня уже был Сидни Вайнберг, всю душу вытряс — сказал я. — Считай, что рабочий день закончился где-то в районе вечера.

— Это тот Вайнберг, что финансировал сделку по покупке Херста?

— Да, тот самый. Потом нас никто не заставляет пить всю бутылку

Первую рюмку Хью выпил морщась, вторую нормально, третью — уже сам налил. И разговорился.

Оказалось, семью он перевёз ещё в марте. Снял четыре комнаты на Западной Семьдесят Четвёртой, в доме с лифтом и швейцаром, окна во двор, зато в двух кварталах Центральный парк. Швейцар зовёт его «мистер Хефнер» и придерживает дверь. Какой прогресс!

— А Милли на работу устроилась, — сказал Хефнер и зачем-то переставил рюмку. — В «Мейси», книжный отдел. Три дня в неделю.

— Молодец.

— Ты не думай, у нас неплохо с деньгами…

— Я и не думаю. Просто знаю твою платежную ведомость!

Мы посмеялись.

— С Кэрол няня сидит, ирландка, хорошая. — Он всё-таки объяснил всё до конца, хотя его никто не спрашивал. — Жена в Чикаго двенадцать лет прожила. Подруги, сестра в двух кварталах, по субботам бридж. А тут четыре комнаты и никого. Она первый месяц мне каждый вечер рассказывала, что видела из окна. Про голубей. Понимаешь?

— Понимаю. Правильно сделала с работой, — сказал я. — Женщина, которая сидит в квартире одна и и ждёт мужа, через год начинает его ненавидеть. Причём сама не понимает за что.

— Вот и я так думаю, — обрадовался Хефнер. — А тёща считает, что я её позорю. У ее соседей работают только мужья.

— Тёщи вообще много куда зря суют свой нос. Не забывай прищемлять его периодически.

Потом он рассказал про дочь.

Кэрол пять лет. И, судя по всему, в квартира на Семьдесят Четвёртой улице под её полным и безоговорочным контролем.

— Кит, я не шучу, — Хефнер отставил рюмку. — Мы в январе сводили её на «Питера Пэна», а до того она раз шесть смотрела «Золушку». И всё. Ребёнка подменили. Она теперь ходит по квартире с занавеской на плечах и объясняет нам правила. Если платье не то — рёв. Если суп не в той тарелке, не в белой с золотым ободком, — рёв. Вчера потребовала, чтобы я носил её в ванную на руках. На руках, Кит! Ей пять лет и двадцать один килограмм.

— И ты отнес…

— Да, — вздохнул он. — Милли говорит, надо с ней жёстче. А сама первая же и бежит, когда та губу начинает кривить.

— Так вы принцессу растите, — сказал я. — Настоящую, диснеевскую, по чертежу.

— Растим, — согласился Хефнер. — Наплачутся с ней парни лет через десять.

Я потянулся за бутылкой.

— Хью, а тебе не приходило в голову, что это самое интересное, что вообще происходит в американской семье, и про это никто не пишет?

— В смысле?

— В прямом. Вот смотри. Кэрол пять лет. Что ей говорят каждый день, ты и Милли, и бабушка, и воспитательница в детском саду? Ты принцесса. Ты хрупкая. Тебя надо беречь. Если мальчик отнял игрушку — пожалуйся, его накажут. Ты этого достойна просто потому, что ты есть.

— Ну… да.

— А теперь представь мальчика в той же песочнице. Тот же возраст, тот же квартал. Что говорят ему?

Хефнер задумался, и было видно, что задумался всерьёз.

— «Уступи девочке»?

— «Уступи девочке. Ты же мальчик. Не будь жадиной». — Я загнул палец. — Второе: если они подрались, кто виноват?

— Он.

— Всегда он. Даже если начала она. «Ты сильнее, ты должен был отойти». — Второй палец. — Третье, и это лучшее. Через тринадцать лет он приходит в призывную комиссию, и государство берёт его тело в аренду. Хочет — посылает в Корею, хочет на флот. Кэрол в этот момент выбирает платье на выпускной. И никто во всей стране не считает это странным.

— Ну, это другое дело, — сказал Хефнер. — Это война! Мужчины всегда воевали, а женщины хранили очаг.

— Но времена то изменились, — сказал я. — А парней будто продолжают программировать по инструкции. Первая — отдай. Вторая — ты виноват. Третья — умри, если попросят, и не жалуйся, ты же мужчина.