Укротитель Драконов VI (СИ), стр. 57

— Я и так собирался. Дед меня так и не спросил, всё сам хотел. Хорошо, что ты пришёл. — Он помолчал и криво усмехнулся. — Только в Степи никуда за корнем не сворачивай, ладно? Второй раз искать тебя по карнизам мне что-то неохота.

Он положил ремень на мех. Я улыбнулся, насколько получилось, и протянул левую ладонь к свету.

— Вот об этом и речь. Помнишь, у загонов ты меня про ведро спрашивал? Дужку, о которую я руку распорол возле Горла. Завтра держи это в голове, если увидишь, что я потерялся. Ведро и мою ладонь. В Степи я однажды нашёл своего каменного, когда его увели в цепях: держался за одно воспоминание и по нему дошёл. Попробую и к тебе так же.

Ясень взял меня за запястье, повертел руку перед огнём. Большой палец прошёл по старому шраму, и у меня в памяти сразу возникла ледяная железка, за которую мальчик схватился всей пятернёй. Тот день мы помнили каждый со своей стороны, я через боль в ладони, оставшуюся от мальчика, и всё же ведро в этой памяти было одно на двоих. Другого такого же ясного общего воспоминания я сейчас придумать не мог.

— Дужка там была отогнута, — пробормотал Ясень, всё ещё рассматривая шрам. — Я тебе говорил за неё не хвататься. Ты ведро тащил, ругался, вода на сапоги плескала. Я помню. — Он помолчал, не выпуская моей руки. — А если не дойдёшь?

— Тогда место наследника твоё, и уговаривать никого не придётся, — сказал я.

Вышло хуже, чем я хотел. Я сразу пожалел, только забирать слова обратно было поздно. Ясень поднял на меня глаза, и я понял, что попал в больное. Вчера на Круге, когда Вейр назвал его имя, он покраснел до ушей, и я ждал, что сейчас он вспыхнет так же, только от злости, но он лишь покачал головой.

— Дурак ты, — сказал он без всякой злости. — Сидеть буду, где сказал. Приходи.

Он отпустил руку и помог мне встать, придерживая за локоть совсем легко. До своего меха я вернулся уже сонным. Утром на Поле, на том месте, откуда наш дом смотрит в Степь, будет сидеть брат, а у меня в голове можно наконец оставить одно простое дело: дышать и спать, пока Горечь держит. Айра натянула мне на ноги вторую шкуру, Молчун устроился неподалёку. Шаэ-Раах положил шею вдоль стены, закрывая от ветра.

Уже проваливаясь в сон, я почувствовал холод в предплечье. Он прошёл под рукавом, остановился возле локтя и повторился. Я открыл глаза, прислушался к груди. Третий толчок оказался слабее, после него я ещё долго ждал продолжения, глядя на красный уголёк у края костра. В крови всё ещё горела Горечь, и серые жилы могли отзываться на неё, хотя счёт был слишком знакомым.

Я осторожно тронул Нить к Кар-Роху. Оттуда пришло сонное тепло, а под ним, совсем на краю, лиловое пятнышко: малой спал у ограды, привалившись к каменному боку. Тогда я убрал ладонь с Шаэ-Рааха и перестал тянуться к своим Нитям. Если на кромке этот счёт шёл к малому через меня, лучше было пока держать эту дорогу закрытой. Я дождался, пока холод уляжется. Молчун заметил, что я проснулся, пересел ближе и проверил запястье. Я показал, что буду спать, и он остался рядом.

Когда Айра потрясла меня за плечо, над её головой уже серела крыша Круглого Дома.

Гранёное Поле лежало ниже площадки Совета, на широком ровном плато, и, пока мы спускались, я разглядел его целиком. Серый камень под тонкой ледяной коркой, снег на нём не держался, ветер сдувал его к краям. От краёв к середине по камню шли семь прямых неглубоких борозд, как спицы в колесе, только до середины они не доходили. Там стоял чёрный камень высотой в человеческий рост, а вокруг него оставался круг чистого камня. У внешнего конца каждой борозды был вырублен знак очага. Наш коготь я нашёл сразу.

Память мальчика добавила остальное. Сюда водили молодых всадников всех семи очагов: учили держаться в строю, летать звеном, слушать чужую Нить рядом со своей. Ясень водил сюда наш молодняк. Мальчика пускали только постоять у края и посмотреть, и ему этого хватало. Про старое право, про проверку при старших память молчала. Мальчик такого здесь ни разу не видел, и, кажется, никто из живых тоже.

У нашего знака Ясень показал мне шершавую полосу вдоль борозды, по которой ходил сам, и повёл к середине. В борозде перед ногой стояла замёрзшая вода. Я перешагнул её, поскользнулся на гладком краю и успел поставить сапог плашмя, пока брат придерживал меня за рукав. Ветер здесь дул сильнее, чем возле ночного огня. За спиной слышались голоса и тяжёлое дыхание драконов, которых сводили сверху к краю Поля. Остаток Горечи Молчун влил в меня ещё у костра, не дожидаясь, пока я попрошу, и она грела желудок, хотя слабее вчерашнего.

Пряху мы миновали у самого начала борозды. Она сидела за наружным краем на низком плоском выступе, с кожаным листом на коленях, придавленным камешком, и уголь ждал рядом на свёрнутой ткани. Своей борозды у неё не было, и я обернулся.

— Ты разве не входишь? — спросил я. Вопрос вышел громче, чем хотелось, и несколько человек у края повернулись ко мне. Пряха посмотрела поверх кожи, потом коснулась пальцами ремешка на запястье.

— Вхожу, наследник. Линии нужны тем, кто идёт в Степь по своей Нити. Старший сядет у конца линии, войдёт, и линия его к тебе там выведет, как верёвка в тумане. Без неё Степь большая, хоть до вечера ищи. Мглоходы ходят своей тропой, мне верёвка ни к чему. Запись сделаю, когда вернёмся. А ты о своём думай, наследник. Тебе сегодня у камня стоять.

От края до чёрного камня было с хороший двор, может, метров семьдесят. Наша борозда обрывалась у чистого круга, где на поверхности едва держалась снежная пыль. У конца линии лежал свёрнутый мех. Ясень остановился возле него и отпустил мой рукав, проверив напоследок, как я стою.

Справа, на соседней линии, устраивался Вейр. Седая коса была убрана под ворот, он долго расстилал подстилку, разглаживал её ладонью и поглядывал на своего грозового. Старый зверь оставался за наружным краем Поля. Гребень у него был поднят, хотя остальные драконы уже ложились, подбирая лапы от холодного камня.

— Вирр-Шаан, Вейров, — сказал Ясень, заметив, куда я смотрю. — Ты его малым боялся, помнишь? Он и тогда так гребень держал, если к старику чужой подходил. Только сейчас-то кто к нему чужой?

Я не помнил, но кивнул. Имя легло на то, что я уже знал об этом звере: старый, с распухшим суставом на левой передней лапе, вчера утром он не давал хозяину коснуться своих ноздрей. Ясень опустился на мех и, прежде чем положить руки на колени, показал мне ладонь со шрамом. Помню, мол. Ведро, дужка.

Через линию от Вейра, за Каменную Жилу, садился Рогдан. Торвин стоял возле него, согнувшись, и говорил что-то в самое ухо, затем выпрямился и отступил к остальным. По дороге он встретился с Айрой, которая несла мне тёплый голыш, снова нагретый у костра, и пояснил ей достаточно громко:

— Пусть хранитель за нас смотрит. Наши, из Жилы, в Степь почти не ходят, мы больше ногами по камню. А Рогдан туда по службе бегает, вести между очагами носит, дорогу там знает лучше нас. Я тут постою, его слово послушаю. Глаза у него на зверя верные.

Айра вложила камень мне за пазуху. Чехол с кожей она держала под рукой, и, пока поправляла мой ворот, ремешок задел вышитый коготь на куртке. Я поймал её пальцы, поблагодарил, потом оглянулся на соседнюю борозду слева, у которой Кремень уже расстилала свои длинные волосы по коленям. Гарм-Соль оставался за её спиной, сунув руки в рукава.

— Гарм ей своё место уступил, — негромко объяснила Айра. — У Соляных в Степь ходить некому. А у шаманки своей линии нет, она ни к одному очагу не приписана. Вот и сидит за Соляной Уступ. Смотреть будет она, а камешек, когда до голосов дойдёт, положит Гарм. Ты её слушай, если окликнет.

Она ещё раз потянула ворот повыше и пошла назад, к деду. Я огляделся. Стоять здесь было странно. Мальчиком я приходил сюда смотреть, как летают другие. В прежней жизни я и вообразить не мог, что бывает такое: семь стариков садятся вокруг тебя на холодный камень, чтобы заглянуть тебе внутрь, и от того, что они там увидят, зависит, где ты будешь жить и будет ли жить рядом с тобой твой дракон. Что-то вроде медкомиссии, только смотреть собирались туда, куда ни один врач не заглядывал. Колени у меня подрагивали, и Горечь тут была ни при чём.