Укротитель Драконов VI (СИ), стр. 45

Кремень устроилась прямо на скале у самой чаши, на подстеленной шкуре. Длинные белые волосы, которые обычно волочились за ней по снегу, она собрала в охапку и уложила на колени, чтобы ветер не таскал их по площадке. Голоса на Круге у шаманки не было, это я помнил, и зачем ей место у самого центра, я пока не понимал. Пряха встала у внешнего края площадки, поодаль от всех очагов, и перебирала узлы на запястье. Рогдан отвёл Саар-Грая к краю, за камень Жилы. Грозовой лёг на снег у внешнего кольца. Молчун шагнул было следом, но двое людей Жилы молча сдвинулись плечом к плечу и закрыли проход. Немой запнулся, постоял, не зная, куда деть руки, оглянулся на меня и в конце концов отступил за внешнее кольцо, в толпу. Оттуда, шагах в десяти, он и смотрел на серого, а серый, повернув голову, на него.

Когда Ивва назвала седьмой, последний очаг, круг замкнулся на нас. Между камнем Соляного Уступа и нашим оставалось ещё одно место, и на нём лежал тот самый восьмой камень, плашмя. Ивва провела по нему взглядом, но никого не назвала, и никто за него не отозвался. Я смотрел на него дольше, чем следовало, и Айра это заметила.

— Нижний Очаг, — пояснила она тихо. — Под Пеленой остался ещё при отце нашего старшего. Камень оставили, чтобы место помнили. Ты здесь маленьким бегал, тебе запрещали на нём сидеть.

Что-то действительно отозвалось: мокрый мех на коленях, чужая рука стаскивает меня с тёплой плиты. Вспомнить дальше я не успел. Ивва снова назвала Громовой Очаг и сказала громко, для всех: пусть камень сомнения, положенный против слова Громового старшего о возвращении внука, внесут в круг, и внесёт его тот, кого это сомнение касается. Дед ночью решил, что первый камень понесу я сам. Значит, звали меня.

Ремешок сумки на груди заело. Я потянул его, почувствовал на затылке чужие взгляды и заставил пальцы остановиться. После второго движения петля освободилась. Камень лёг в ладони тяжело, края скользнули по коже, и я вышел с ним в середину площадки, держа обеими руками. Там остановился. Куда его класть, я не знал, а память мальчика молчала: дальше ступеньки у Круглого Дома его сюда никогда не пускали. Ни стола, ни подставки тут не было, одна гладкая скала, и я, наверное, выглядел, как человек, который пришёл в чужой дом с подарком и не знает, куда его поставить. Потом я заметил у самых ног неглубокую выемку, похожую на широкую чашу. Кремень, сидевшая рядом, едва заметно постучала пальцем по её краю. Значит, сюда. Выемка была вытерта до блеска, будто в неё поколениями что-то клали и вынимали. Я опустил сланец белой отметиной вверх и только тогда заметил, как сильно дрожат пальцы. Этим камнем Вейр оспорил дедово решение вернуть меня в дом наследником. До сегодняшнего утра за это решение отвечал дед, теперь спор лежал в чаше, и отвечать по нему предстояло мне.

— Принёс сам, — сказала Ивва, проследив за моими руками. — Теперь сядь тут, у чаши, чтобы тебя видел каждый огонь. Отвечающий на Круге всегда сидит в середине. Если потребуется встать для ответа, я скажу.

Мне пододвинули низкую скамью из Круглого Дома, и я сел сбоку от чаши. Чёрный камень-место Громовых, с когтем, где сидел дед, оказался у меня за левым плечом, камень Ветряных с Вейром за правым, а остальные пять очагов смотрели мне прямо в лицо. Чтобы увидеть отца, пришлось бы оборачиваться. Ноги к этому времени стали ватными, после подъёма по ступеням колени мелко дрожали, и простоять ещё сколько-нибудь я бы, наверное, не смог. Благодарность за скамью оказалась такой сильной, что первые слова деда я едва не пропустил. Он говорил о Ясной Степи, где встретил меня ещё до приезда Рэна в Клан. В том белом пространстве за моими плечами были крылья. Он слышал два удара и видел, что я держусь сам, узнаю его и отвечаю.

— Мглой от внука тогда не пахло, — закончил дед, глядя перед собой. — Поэтому я позвал сына. Поэтому открыл дом. За увиденное отвечаю своим именем.

Он опустился на мех, положив костяную руку поверх живой. Ивва напомнила Кругу порядок: раз слово Громового старшего оспорено, по этому делу он только рассказывает, что видел, а голосовать не будет. Решать предстояло шести другим очагам. Дед кивнул так, будто ему сообщили давно известное. Я смотрел на его руки и чувствовал, как от сказанного стало немного спокойнее. Он выполнил ровно то, о чём я просил ночью: рассказал правду, которую видел сам.

Второй камень сомнения Айра передала ему. Старик поднялся снова, донёс его до чаши и поставил возле моего. Теперь две белые выемки смотрели вверх.

Плату за нарушение общей кромки дед назвал вслух. За самовольный выход сборщиков Громовые возвращали тройную меру корня. Один человек рода пропускал первый весенний сбор, его место отходило Ветряным. Следом прозвучал отказ от первой очереди на сильную скорлупу. При этих словах Айра опустила глаза к своим рукам.

Старший Каменной Жилы долго разглаживал мех на колене, затем поднялся. Даже с моего места было видно, что ладони у него серые в складках, словно каменная пыль въелась глубже кожи. Память мальчика подсказала про Жилу немного, зато главное. Это наши ближайшие соседи, сразу за первым уступом. Живут выработками и пещерами: бьют мглокамень, собирают серую соль, режут жернова и очажные плиты. Жернов в нашей кладовой, на котором Айра мелет зерно, тоже их работы. Всадников у них меньше, чем у нас или у Ветряных, и на Круге они редко говорят первыми, зато без их камня и соли не обходится ни один дом на плато. И заросли мглокорня на общей кромке — их постоянный промысел, туда они ходят всю зиму. Выходило, что когда дед послал звено за корнем без спроса, он залез в их карман. Потому и платили мы в первую очередь им.

— Жила плату принимает, — проговорил он глухим голосом. — Корень отдаёте из следующего сбора, слово о сроке Айра принесла. Мера есть мера. За кромку я больше не спрашиваю.

Ивва повернулась к Вейру. Тот уточнил, что уступка весеннего места действует до следующего зимнего Круга, дождался дедова подтверждения и подошёл к чаше. По обычаю камень сомнения поднимает тот, кто его положил, чтобы все видели: спор закрыт. Вейр наклонился над выемкой, взял второй камень, тот, что за кромку, и убрал его к себе в сумку. Мой остался лежать один. Я проводил Вейра взглядом до его места и впервые за утро смог вдохнуть полной грудью. Одна часть спора закончилась при всех. Уплата была тяжёлой, однако после неё камень действительно убрали.

С моим Вейр пока ничего делать не собирался. Он вернулся на место, поправил длинную косу и назвал три свидетельства, с которыми оспаривал возвращение: решение о третьей тишине, принятое самим Кругом; слова дозорных, видевших, как за вернувшимся над плато летели три взрослых зверя без сбруи; рассказ о том, что Громовой старший услышал в нём двойной сердечный ритм. На третьем свидетельстве я едва не вскочил. Дед только что сказал всему Кругу, что два удара в Ясной Степи держали один шаг и Мглой от меня не пахло. А Вейр взял из его слов одни «два удара» и положил их против меня, будто остального и не было. Я даже набрал воздуха. За спиной коротко стукнули о камень костяные пальцы. Я обернулся. Дед смотрел не на меня, а на Вейра, лицо у него было каменное, и лишь потом я заметил, что борода у него чуть ходит из стороны в сторону: он едва заметно качал головой. Что это значило, я толком не понял. «Не сейчас»? «Не смей»? Может, на Круге вообще не спорят со свидетельствами, пока не прозвучал вопрос. А может, дед просто знал, что Вейр того и ждёт: чтобы я начал оправдываться раньше, чем меня спросили. В любом случае старик знал эти Круги лучше меня. Я выдохнул и промолчал.

— По одному слову от каждого огня, — произнёс Вейр, обводя старших взглядом. — Семь вопросов вернувшемуся. Ответит своим голосом, а кого назовёт свидетелем, того Круг услышит отдельно.

Ивва посмотрела по сторонам. Возражений не последовало. Вот, значит, откуда бралось отцовское число, которое я вчера принял за присказку: семь очагов, по вопросу от каждого, и спрашивает за всех тот, кто положил камень. Старшим оставалось только кивнуть, отдавая ему своё право, и со стороны выглядело бы так, будто спрашивает весь Круг. Я положил ладони на колени, чтобы пальцы оставались на виду, и выпрямился настолько, насколько позволяла спина.