Укротитель Драконов VI (СИ), стр. 44

Последнее он сказал громче, и головы у ступеней повернулись к нам.

— Небо ему дадут потом, если он до неба доживёт, — ответил я, не повышая голоса. — Сначала его сломают. Я видел, как это делают в Железной Узде, где меня держали, и твой приёмщик повезёт серого к таким же людям, только подальше отсюда. Там зверя сажают на короткую цепь в каменной клети, где ему ни встать во весь рост, ни развернуться. Надевают сонный намордник. Не кормят, пока он не начнёт брать мясо из рук чужого человека, возле чужой сбруи. Всё, что пахнет Орханом, сжигают. А когда он зовёт своего, бьют. Каждый раз, пока звать не станет страшнее, чем молчать. Серый сильный, держаться будет долго, значит, и бить его будут долго. Через год там будет послушная скотина, которая не поднимет головы, даже если твоя младшая пройдёт мимо в куртке брата. Вот что тебе пообещали под словом «небо». — Я помолчал. — Показывать его на Круге мне незачем. Я хочу одного: чтобы его туда не отдали.

Мужчина не ответил. Он смотрел мне за плечо, и я обернулся. По общей дороге, выходившей на площадку сбоку, поднимался Рогдан, а рядом с ним шёл Саар-Грай, то и дело останавливаясь понюхать снег у края. За плечом грозового держался Молчун, прижимая к боку свою потёртую сумку. Шли они пешком от самого Очага, с ночи, и на меховом вороте немого осел иней.

— Я с ними от ваших ворот шёл, — сказал отец Орхана, не отрывая от грозового глаз, и голос у него стал тише. — Рогдан сказал: идти рядом можно, только за ремень не тянуть и не звать, пусть сам решает. Зверь сына, а я всё равно Рогдана слушался: он с серым три недели возится, не я. Думал, серый у ворот ляжет, как все эти дни, и придётся его уговаривать. А он прошёл сквозь ворота и не лёг. Три недели ложился, а сегодня прошёл. Потом я вперёд ушёл, он всю дорогу снег нюхал, а мне надо было тебя до Круга застать. На Круге Вейр опять меня вспомнит: отец, мол, сам просит продать, а Громовые не дают. Меня для того и позвали, чтобы стоял за спиной у Торвина и кивал. Вот я и хотел сперва посмотреть в глаза тому, из-за кого серого сегодня на Круг ведут, раз уж он мне вчера сам в глаза посмотреть не пришёл.

— На него смотри, — сказал я. — Мои глаза тебе ничего не скажут, а его скажут.

Саар-Грай остановился у края площадки, поднял голову к людям, потом повернулся к Молчуну. Немой тоже остановился, уступая ему дорогу. Грозовой шагнул ближе и ткнулся носом в край его сумки. Молчун поднял на меня растерянный взгляд, будто спрашивал, что ему теперь делать.

Каждый раз, когда я это видел, внутри что-то подпрыгивало, по-мальчишески, и справиться с этим я не мог. Неужели правда? Взрослый потерянный грозовой, три недели не смотревший ни на кого, кроме дороги, сам тянулся к немому человеку из Клана. Без приманки, без моей работы, без чьей-то просьбы. В прежней жизни я годами ждал таких минут и помнил каждую. Я еле удержался, чтобы не улыбнуться во весь рот.

Рогдан подождал, затем сделал несколько шагов дальше. Саар-Грай проводил его взглядом и остался возле немого. Люди у ближайших камней уже смотрели сюда. Кто-то позвал товарища по имени, показывая рукой, и Молчун заметно ссутулился под чужим вниманием, хотя ладонь оставил открытой возле морды.

Отец Орхана долго молчал, глядя, как серый обнюхивает немого. Потом потёр застёжку на груди и заговорил глухо, почти про себя:

— Я ведь не за железо просил. Крыша течёт, это правда, и младшую жалко. Только дело не в железе. Я его вижу и сына вижу. Всё кажется, что зверь знает что-то, чего мне не сказали. Тело сына я сам с карниза снимал, а домой иду и всё равно оглядываюсь, не летит ли. Думал, увезут серого, и перестану оглядываться.

Я оставался рядом, пока он смотрел на Саар-Грая, и полезных слов не искал. В прежней жизни ко мне однажды привели овчарку разбившегося парня. Мать отдавала её в чужие руки и повторяла про хорошие условия и просторный вольер, а на самом деле просто не могла больше видеть собаку у двери. Спорить с ней тогда было бесполезно. Помогло другое. При расставании собака вдруг сама подошла к ней и легла у ног, хотя до того смотрела только на дверь. Женщина постояла, потом опустилась прямо на пол коридора, обняла собаку за шею и разрыдалась. Гладила её и сквозь слёзы повторяла, что никому её не отдаст, никогда. Собака так и лежала, уткнувшись ей в колени. Грозовой тем временем опустился на снег у ног Молчуна и положил голову на лапы, как ложатся звери там, где им спокойно. Отец Орхана, кажется, это заметил. Ни про продажу, ни про приёмщика он больше не сказал. Постоял ещё, потом повернулся и пошёл к камню с круглым знаком Каменной Жилы, за спину своего старшего. Когда Вейр на Круге снова назовёт его просьбу, он будет стоять там и либо промолчит, либо кивнёт. Что он сделает, я не знал. Похоже, он и сам ещё не знал.

Вейр поднялся по ступеням следом за нами и прошёл мимо, к своему месту в кругу, серому камню с тремя косыми чертами Ветряных. По дороге он задержался возле молодого мужчины с теми же чертами на куртке, видно, одного из своих, и сказал ему вполголоса, ровно, будто замечал, что к вечеру переменится ветер:

— Громовые привели на Круг зверя, о котором спор. А зверь пошёл к человеку из Клана. Запомни, кто это видел. Спросят, назовёшь.

Сказал он тихо, только ветер на площадке дул в нашу сторону, и слова донесло явно не до одного меня. Низкий широкий старик у камня с круглым знаком Каменной Жилы поднял голову и посмотрел на Молчуна, долго и тяжело. Радость, которую я только что еле сдерживал, ушла, и я увидел то же, что увидел старик. Для меня это был зверь, который впервые за три недели потянулся к живому человеку. Для него родовой грозовой Когтя на глазах у семи очагов выбрал себе человека из Железной Узды, из тех, кого здесь зовут Мясниками. Шрам на горле немого, который тот получил как раз за отказ брать кнут, отсюда почти терялся под воротом, и объяснять про него сейчас было некому и некогда.

Круг открывала пожилая женщина с обветренными щеками. На её рукаве была вышита короткая волнистая линия. Она стояла возле плоской выемки в середине площадки и ждала, пока по краям перестанут разговаривать. Сам я пока стоял за нашим камнем, чёрным, с вырезанным когтем, рядом с отцом и Айрой. Отсюда была видна вся площадка: камни по кругу, у каждого старший, за старшим двое-трое своих, а дальше, за внешним кольцом, толпа тех, кому места у камней не полагалось. Айра наклонилась ко мне и шепнула, что это Ивва Тихая Вода. Черёд держать Круг переходит от очага к очагу, и сегодня он выпал Тихой Воде. В середину, добавила она, меня вызовут позже.

Ивва начала выкликать роды. Громовых назвала первыми, хотя судили сегодня как раз нас. Айра шепнула, что так положено: в Песне Начала наш дом назван первым, а выкликают по песне, а не по тому, кто прав. Дед поднял живую руку, показывая, что слышит, и сел на камень, на свёрнутый мех, ближе к краю. Рэн остался стоять у него за спиной. Я покосился на отца: Повелитель, член Совета при Троне, а тут стоит позади старика, как простой родич. Айра поймала мой взгляд.

— Имперскому всаднику на Круге голоса нет, — сказала она одними губами. — Он Трону служит. Пока спор между своими, его дело стоять и молчать, хоть бы у него за спиной десять Владык лежало.

Отец её слова наверняка слышал и даже бровью не повёл.

Дальше по кругу Ивва называла очаги, и за каждый отзывался старший. Справа от нас, на камне с тремя чертами, сидел Вейр, так близко, что я слышал, как поскрипывает его кожаный пояс. За Каменную Жилу поднял ладонь тот самый низкий широкий старик, который только что так тяжело смотрел на Молчуна, и Ивва назвала его Торвином-Кайло. За Белое Крыло отозвалась рыжеволосая женщина, Вельда. За Расщеплённый Рог руку поднял седой жилистый мужчина в куртке из пятнистой шкуры, у которого на левой кисти не хватало двух пальцев. Его звали Сквором. Айра шепнула, что Роговые живут у восточных перевалов, ловят и выслеживают зверя и стерегут гнездовья диких штурмовых от имперских ловцов. Пальцы, говорят, Сквор там же и оставил. Последним отозвался Соляной Уступ: грузный бородач по имени Гарм-Соль так и не вынул подбородок из меха. Имена я повторил про себя по два раза. Клички новых зверей я всегда запоминал в первый же день, с людьми выходило хуже.