Укротитель Драконов VI (СИ), стр. 42

Лететь на нём было бы проще всего. С каменным у нас была настоящая Нить, я мог говорить с ним без слов, а с Шаэ-Раахом меня связывала только привязанность, и мысленно достучаться до грозового я не умел. Только я видел, как Кар-Рох стоит. Левое крыло он держал чуть отведённым от бока и берёг, как человек бережёт потянутую спину, и на эту сторону шаг у него выходил короче. Перелёт за корнем, с полумёртвым всадником на шее, дался ему дороже, чем он показывал. Да и малого я не хотел оставлять без него.

Сегодня останешься здесь. С малым, — подумал я, стараясь, чтобы мысль вышла простой и ровной.

Слова до него доходили плохо. Зато доходило то, что за ними стояло: картинка, чувство, простое «надо» или «нельзя». Я показал ему Сухаря: сонная морда на лапах, лиловое тепло, сытый бок поднимается и опускается. Потом, осторожно, чтобы не напугать, добавил кромку: мокрый камень, холод в жилах и то, что прошло сквозь меня и потянулось дальше, искать малого. Сам стук передавать не стал, боялся, что он отзовётся в жилах и пойдёт по Нити снова. Хватило и того, что я боюсь. Страх каменный прочёл сразу, и мышца под моей ладонью напряглась.

Оно ищет его. Я за него боюсь. Ложись рядом и не отходи, пока я не вернусь.

Кар-Рох глухо заворчал. В ответ пришла картинка: северная ограда, малой у неё, а рядом с малым я. Перевести её на человеческий было нетрудно: если там опасно, оставайся и ты. Каменный рассуждал вполне здраво, гораздо здравее меня.

Не могу. Меня ждут люди. Если не приду, будет хуже и мне, и Сухарю.

Слова снова рассыпались по дороге, и я показал проще: себя уходящим по дороге, а потом возвращающимся к этому же повороту ещё засветло. Каменный задержал голову у моей груди и обнюхал сумку с камнем,. По Нити пришло смутное: эта чёрная штука пахнет чужими руками и уводит меня туда, где он меня не прикроет. Потом он шумно выдохнул мне в куртку, так, что тёплым обдало шею, и спорить перестал.

Оставалось последнее, и без него я бы не полетел.

Скажи Шаэ-Рааху. Пусть летит за грозовым Ясеня и садится там, где сядет он. Меня он не услышит, а тебя поймёт.

Вместе со словами я показал картинку: два грозовых в воздухе, один за другим, и на спине заднего я. Кар-Рох повернул голову к воротам, где ждал Шаэ-Раах, и загудел низко, так что звук прошёл по камню мне в подошвы. Грозовой ответил коротким сухим треском, по гребню у него пробежала голубая искра. Что именно они сказали друг другу, я не понял. Оставалось надеяться, что главное.

Каменный постоял ещё немного, потом развернулся и тяжело пошёл вверх по тропе, к северным загонам. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за выступом. Минуты через три-четыре он будет наверху и ляжет у ограды рядом с малым. Сам я туда подниматься не стал: расстояния между нами с Сухарём и так было мало, а после кромки я берёг его так, как мог.

Шаэ-Раах ждал внизу, у ворот двора, там, где вчера лежал Саар-Грай. Лететь на нём я решил ещё вчера вечером, когда увидел, как Кар-Рох бережёт крыло, и тогда же попросил Ясеня найти грозовому сбрую. Ясень ничего не спросил, только кивнул, а ещё до света подогнал на него старую сбрую из родовой кладовой. Я проверил нижний ремень, пристегнулся к нему поясной петлёй, как велел Мерн, и попросил Айру потянуть за свободный конец, пока устраивался в чаше между лопатками.

Потом наклонился к шее грозового и сказал ему вслух то же, о чём просил Кар-Роха: если я обмякну, лети за Ясенем и садись, где сядет он. Шаэ-Раах повёл ухом на голос и фыркнул. Понял он слова или просто узнал мою интонацию, я так и не разобрался. В этом и была вся беда: между нами не было полноценной Нити, по которой можно передать хоть картинку. Грозовой шёл за мной сам, по своей воле, а я мог только говорить с ним, как говорят с умным псом, и надеяться, что каменный объяснил остальное.

Сумку с камнем пришлось сдвинуть набок, иначе она упиралась в грудину. Чехол со свитком шуршал под курткой, и я поймал себя на том, что всё время трогаю его локтем, как в метро трогают карман с кошельком. Использовать его я пока не собирался, и всё равно хотелось знать, что он на месте.

План у меня был простой, насколько он вообще мог быть простым. Отвечать коротко и честно, как учил отец. Кожу без крайней нужды не доставать. Сухаря не отдавать, ни Вейру, ни Гнезду. Если спросят то, на что честного ответа у меня нет, лучше промолчать, чем соврать: Кремень будет сидеть рядом и услышит. Тревожно было так, что сводило живот. И всё равно под тревогой держалось что-то твёрдое, чего не было вчера у огня, когда я вскочил и пообещал гонцу уйти. Сегодня я никуда не убегал. Я летел туда, где меня будут спрашивать, и собирался отвечать сам.

Айра отпустила мой ремень, отряхнула ладони и ушла за ворота. Тхар-Гхор ночевал там, на въездной площадке: во дворе такой горе просто негде было бы развернуться. Её сажали на Владыку третьей, за дедом.

Поднимался он так, что я впервые за утро забыл про сердце. Сначала за воротами дрогнула земля, будто там переставили скалу. Потом над оградой поднялась голова, серо-синяя, с белыми прожилками толщиной в палец, и следом медленно, с шорохом, раскрылись крылья. Одно легло тенью на полдвора. Воздух загудел низко, где-то под рёбрами, у меня на затылке зашевелились волосы, а пряжка на груди кольнула пальцы, как бывает перед грозой. Тхар-Гхор присел, собрал себя, и первый же удар крыльев вытолкнул через ограду снежную крупу и рванул полы курток у всех, кто стоял во дворе. Люди прикрыли лица рукавами, женщина с ведром у ступеней просто села на них. Второй удар, третий, и Владыка ушёл вверх, сразу уменьшаясь, пока не стал просто большой тёмной птицей над плато. Шаэ-Раах подо мной всё это время стоял неподвижно, опустив голову, и только гребень у него ходил голубыми искрами.

Разглядеть всадников с земли было невозможно, я просто знал, кто там: Рэн впереди, за ним дед, за дедом, пригнувшись, Айра. Старик наверняка сидел прямо и держался живой рукой за ремень, а костяную положил на мех. Думать о нём на чужой спине было странно. Память мальчика всё ещё подсовывала багряного Хан-Раха, возле которого дед казался частью большого знакомого существа. Сейчас он сидел пассажиром за спиной сына, и я подумал, что в молодости он сам возил так стариков и вряд ли думал, что когда-нибудь окажется на их месте.

Мы с Ясенем пошли следом. Лететь было минут пятнадцать, может, двадцать, если память мальчика не врала. Шаэ-Раах летел осторожно, длинными скольжениями, и я уже начал надеяться, что Мерн преувеличил, когда сердце вдруг пропустило удар. Воздух словно задержался в груди. Края видимого потемнели, и я послушно опустил глаза к гребню Шаэ-Рааха, выбрав одну голубую прожилку у основания зубца. Держался за неё взглядом, пока грудь не толкнуло изнутри и дыхание не вернулось.

[СЕРДЕЧНОЕ ВЕРЕТЕНО: НЕСТАБИЛЬНО]

[Пропуск ритма: ЗАФИКСИРОВАН]

[Резонансный резерв: КРИТИЧЕСКИ НИЗКИЙ]

[Рекомендация: ПОКОЙ / ИСКЛЮЧИТЬ НАГРУЗКУ НА КАНАЛ]

Окно я закрыл. Всё это утром уже сказал Мерн, и выбора у меня с тех пор не прибавилось.

Грозовой выровнялся. Возможно, почувствовал через мой вес, как я завалился вперёд; возможно, услышал, как сбилось моё дыхание. Я погладил шею и некоторое время дышал с открытым ртом. До площадки Совета оставалось совсем немного. Ночью в хранилище выходило, что по полной строке силу отвергнутого проверяет Поле, при старших, и я уже прикидывал, как туда войти. Сейчас меня едва не выбило из сознания на коротком перелёте, и если бы я обмяк, вся надежда была бы на то, что Кар-Рох правильно передал грозовому мою просьбу. О Поле лучше было подумать уже на земле.

На плоском плече скалы стояла низкая круглая постройка со сланцевой крышей, которую с высоты легко было принять за осыпь. Память мальчика назвала её Круглым Домом и заодно подсунула запах сырого камня и тоскливую скуку. Взрослые говорили там целую вечность, детей внутрь не пускали, а играть снаружи, пока ждёшь, тоже запрещали: беготня у Круга считалась обидой для тех, кто решает. Мальчик с Ясенем часами сидели на холодной ступеньке и тихо толкали друг друга локтями, пока кто-нибудь из старших не оборачивался.