Укротитель Драконов VI (СИ), стр. 41

— Дважды за меру, — сказал он, убирая руку. — Вчера я велел лежать, сегодня велю нести. Пусть возьмут жерди из кладовой. До Круглого Дома донесут по дороге, ещё и поспать успеешь, если люди пойдут ровно.

Он говорил без раздражения, и от этого спорить оказалось труднее, а спорить хотелось. Я провёл ладонью по животу: след ночного пояса ещё саднил под мягкой рубахой, но и только. Я проспал всю ночь, дважды поел, руки больше не тряслись так, как на карнизе, и мне казалось, что старик перестраховывается. Долететь я долечу, в этом я был почти уверен.

Злило другое: я никак не мог понять, почему меня так долго не отпускает. Второй круг закалки сидел в теле прочно ещё с Разлома, жилы тогда раскрылись, кровь загустела, и раньше после любой встряски я поднимался за день. А тут одна ночь на шее Кар-Роха, и сердце до сих пор спотыкается, будто внутри кто-то держит ногу на тормозе. Может, дело было в серых жилах. Может, в том, что за три дня я дважды сорвал сердечное веретено, и тело просто выставило счёт. Мерн видел это по губам и пальцам, и спорить с ним на его же поле я не собирался. Только и лежать дальше было нельзя, причём дело было не в одном Совете. Закалку под мехом не набирают. Тело крепнет, когда его нагружают и дают возможность выдержать, так было с Каменным потоком в Клане и с Пеленой, и чем дольше я буду его беречь, тем дольше останусь человеком, которого носят на жердях. До третьего круга ещё далеко, а без него, как говорила Система, и Нить с Кар-Рохом дальше не пойдёт.

Ночью в хранилище Рэн уже предупреждал про носилки, и я тогда огрызнулся, хотя смешного тут было мало. Представить их на площадке Совета было легко — меня укладывают перед семью очагами, Вейр терпеливо ждёт, пока наследнику поправят подушку, потом спрашивает, способен ли тот хоть за себя ответить.

— Я полечу на грозовом, мы с Ясенем ещё вчера так решили, — произнёс я. — Дорога короткая, на месте сяду и буду сидеть, сколько получится. Если меня внесут на Круг лёжа, Вейру половину вопросов и задавать не придётся, старшие сами всё увидят.

Знахарь посмотрел на мои сапоги, потом мне в лицо и пожевал губами, будто пробовал на вкус слова, которые хотел сказать, и ни одно ему не понравилось.

— Лёжа тебя увидят слабым, — наконец проворчал он. — А если упадёшь с грозового, увидят мёртвым. Дело твоё, наследник. Я сказал, что видел, перед старшим то же скажу.

Он достал из сумы обёрнутый тканью голыш и сунул мне за пазуху. Тепло легло на грудь ровно туда, где вчера лежал камень Айры.

— Потемнеет в глазах — смотри на гребень перед собой. Дальние горы глазами искать брось, от них голова поплывёт сильнее. Ремнём закрепись до взлёта, чтобы потом руками за жизнь не хвататься. И своему дракону заранее покажи посадку, которую он найдёт без тебя.

Он затянул тесёмку на моей рубахе, задержал пальцы у ключицы и коротко прислушался ещё раз. Я хотел поблагодарить его, но старик уже повернулся к двери. У порога стояла Айра с чашей отвара. Мерн наклонился над ней, понюхал, кивнул в мою сторону, мол, это пусть выпьет до дна, и ушёл к Кайру. Хранительница поставила чашу возле лежанки, проводила его взглядом, потом подвинула ко мне сумку с камнем сомнения.

— Съешь хоть половину, — сказала она, поставив рядом миску. — Голодный ты сразу начинаешь огрызаться, я вчера за ужином слышала, а сегодня тебе огрызаться нельзя. Вечером Мерн тебя ещё раз послушает. Станет там худо, скажи Ясеню, он тебя домой увезёт, и никакой Вейр ему не указ.

Похлёбка была густая, ложка в ней держалась почти сама. Пока я ел, Айра проверила ремень сумки и подшила ослабевшую петлю, удерживая иглу близко к глазам, а между стежками рассказывала, кто куда ушёл, тем же голосом, каким перечисляла, что лежит в кладовой. Рогдан увёл серого ещё затемно, пешком по общей дороге. Поднимать потерянного в воздух силой никто не хотел, сам он с тех пор, как вернулся без Орхана, летать не пробовал, вот и решили дать ему дойти до Круга на своих лапах, если он вообще захочет идти. Молчун ушёл с ними, никого не спросив: взял свою сумку и пристроился рядом с грозовым. Малому немой ещё ночью сварил меру на день, отдал котелок мальчишке, который ходит за Кайровым грозовым, и на пальцах показал, сколько лить и когда. Мальчишка, по словам Айры, понял с третьего раза и теперь носил котелок так, будто ему доверили родовой огонь.

Свиток с полной Песней Начала она обернула второй промасленной тканью и уложила в плоский кожаный чехол вместе со связкой бирок. Чехол повесила мне на ремень через плечо и велела застегнуть поверх него запасную куртку. Моя собственная после кромки годилась разве что на тряпки: лиловый сок мглокорня въелся в неё до подкладки.

Эту Айра вынула из сундука, встряхнула и подержала на весу, прежде чем отдать. Куртка была из тёмной, почти чёрной кожи, мягкой от старого жира, с высоким воротом, подбитым серым мехом. На левой стороне груди кто-то давным-давно вышил родовой коготь, нитка местами вытерлась до основы. Костяные застёжки потемнели, зато ни одна не треснула, и швы держались так, будто куртку сшили прошлой зимой.

— Отцова, — сказала Айра, застёгивая на мне верхнюю застёжку, как застёгивают малым. — Он в ней на Гранёное Поле летал, когда был не старше тебя. Потом вырос из неё, а выбросить я не дала. Каждую зиму перетряхивала да жиром проходила. Думала, внукам сгодится.

Я опустил глаза на вышитый коготь. Внутри поднялось тёплое, почти детское, и принадлежало оно явно не мне. Мальчик, которому отец вместо себя прислал письмо про Железную Узду, сейчас стоял в отцовской куртке и радовался ей так, что у меня защипало в носу. Рэн, скорее всего, давно забыл, что она вообще существует. Говорить ему я решил не стану.

Я прижал чехол локтем, примеряясь к непривычному грузу. Где-то между бирками лежала та, что с моим именем, решение Круга, по которому мальчика провели за камень и отдали Железной Узде. Сумка с первым камнем висела отдельно, на груди.

Во дворе Ясень затягивал сбрую на своём грозовом. За седлом у него уже сидела Кремень, закутанная в меха так, что наружу торчали только белые волосы: своего зверя у шаманки не было, а на Круг ей было нужно. Дракон нетерпеливо шевелил плечом, мешая попасть ремешком в пряжку. За последние дни я привык, что в такие минуты брат успевает пройтись и по нетерпеливому зверю, и по моему лицу спросонья, а память мальчика подсказывала, что так было и прежде, с самого детства. Сейчас он только подхватил выскользнувший конец кожи и начал продевать заново. Я замедлил шаг. Хотелось спросить, что он собирался сказать перед Кругом, хотя ответ он дал ещё у общих загонов: скажет то, что видел.

Ясень всё-таки поднял голову, когда я проходил рядом. Взгляд задержался на сумке у моей груди и вернулся к пряжке. Я пошёл дальше, чувствуя, как неприятно тянет под рёбрами. У общих загонов Ясень рассказал мне, как три месяца назад мальчика вели к камню предков: брат стоял на уступе и ждал, что тот обернётся, тогда он спустился бы и проводил его до границы. Мальчик прошёл мимо, не оглянувшись. Вспомнилось это очень некстати, потому что теперь мимо проходил я. Можно было остановиться и заговорить, только Ясень всем видом показывал, что разговаривать сейчас не хочет: плечи подняты, голова опущена к пряжке, пальцы нарочно заняты делом. Да и времени не было: Кремень уже ёрзала у него за спиной, а за воротами тяжело переступал с лапы на лапу Тхар-Гхор. Я прошёл мимо. Внутри всё равно сидела надежда. Вчера утром этот самый человек, никого не спросив, поднялся в воздух искать меня, нашёл на карнизе полумёртвого и довёз домой. Трудно было поверить, что сегодня на Круге он встанет против. Рассчитывать на это я себе запретил, а надежда держалась всё равно.

Кар-Рох ждал у поворота, где тропа от двора уходит вверх, к северным загонам. Спустился он сам, видно, почуял по Нити, что я собираюсь в дорогу. Увидев меня, он поднялся и шагнул поперёк тропы. Каменная грудь оказалась перед самым лицом, от неё шло такое тепло, что захотелось прислониться лбом и постоять. Я так и сделал, положив ладонь на знакомую неровность между пластинами. По Нити пришёл тяжёлый вопрос, а следом картинка: я у него на спине, и мы летим.