Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 39

Было, конечно, желание взять и фотоаппарат, но удержался, ограничившись табуреткой.

— Назарова, лови опору! — скомандовал я, ставя табуретку ей под ноги.

Машка нащупала подошвой опору, перенесла на неё вес и облегчённо выдохнула. Однако пальто натянулось ещё сильнее и сниматься со штыря не желало.

— Не выходит… — прохныкала девушка, пытаясь встать на носочки. — Жериков, приподними меня!

Приподнять Назарову в тяжёлом зимнем пальто, да ещё когда на мне из одежды только трусы и ватник, — задача непростая. Кое-как обхватив её пониже талии, я поднатужился и подкинул Машку вверх. Она дёрнулась, драп с треском освободился от железного зацепа, и мы оба дружно рухнули на землю.

В этот самый момент скрипнула входная дверь дома, и на крыльцо вышла бабушка.

— Это что же такое? — удивилась она, уперев руки в бока. — Я ж эту настырную три раза сегодня с утра гоняла!

Машка от таких слов покраснела и подскочила как ошпаренная. Спешно поправила пальто, довольно быстро разобралась с запором нашей калитки и вышмыгнула наружу — только её и видели.

— Михайловна, а шо це за дивчена? — тут же полюбопытствовала у бабушки Дарья Кузьминична.

Я участвовать в их беседе не стал. Мороз уже пробрал до костей, а колени пониже трусов сделались пунцово-красными. Так что я подхватил табуретку и поспешил обратно в тепло.

Уже за завтраком, прихлёбывая горячий чай, я в красках пересказывал Борису свои утренние приключения. Тот никакого дружеского сочувствия ко мне не проявил. Наоборот, ржал, едва не давясь оладьями, и требовал во всех деталях описать цвет Машкиных рейтуз. После мы весь день занимались тем, что печатали свадебные фотографии и компоновали их по конвертам.

Каникулы Бориса подходили к концу, а погода на Кубани крутила карусели — то лёгкая оттепель, то резкий заморозок с туманом. Белов, вспомнив, как тяжело дался ему прилёт, вздохнул и решил возвращаться в Москву поездом.

Так что мы прямо в этот день доехали до вокзала, купили ему билет на поезд, а после сдали билет на самолёт. В среду он отправился в столицу, получив от меня последние наставления по поводу того, куда идти и как пробивать печать своей брошюры стихов.

— Боря, твоя популярность в кино для чинуш из издательств «Молодая гвардия» или «Советский писатель» — как красная тряпка для быка. Литературные мэтры — народ завистливый.

Борис недовольно поморщился:

— Да я в курсе.

— Поэтому действуй хитрее. К главным редакторам сразу не суйся — сожрут. Ищи литконсультантов из стариков, желательно фронтовиков. Угости хорошими папиросами, пожалуйся на тяжёлую долю актёра, которого режиссёр заставил играть дурачка, пока в тебе гибнет тонкая поэтическая душа. Они это любят: почувствуют себя первооткрывателями таланта.

Проводница поторопила провожающих. Борис крепко пожал мне руку и поспешил в вагон.

Зимние каникулы официально подошли к концу, и пришла пора возвращаться к студенческим будням в КИПП.

Правда, спокойно влиться в учебный процесс мне не дали. Как я и предвидел, слухи в институте распространялись со скоростью звука. О том, что исполнитель роли Гриши в «Карнавальной ночи» — мой близкий друг, который гостил у меня дома и гулял со студентами на свадьбе Ивана, знала уже добрая половина факультета.

Чтобы не быть растерзанным толпой жаждущих приобщиться к прекрасному, я подготовился заранее. Ещё перед отъездом заставил Борьку подписать целую стопку его портретных фотокарточек — с ними и пришёл на занятия.

Едва я переступил порог нашей аудитории перед первой лекцией, как меня тут же взяли в оборот.

— Жериков, правда, что ль?! Сам Белов у тебя жил?! — с ходу накинулись одногруппники. — А познакомиться приведёшь?

— Спокойно, граждане студенты, без паники, — притормозил я их. — Звезда экрана отбыла в столицу на учёбу, но оставила моим товарищам памятные сувениры.

Я принялся раздавать карточки ребятам из своей группы с подписью: «С наилучшими пожеланиями от Б.Белова!». За пару минут раздал всё.

Но, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад. Моя щедрость вышла мне же боком. Карточек было много, но всё-таки ограниченное количество, и достались они только моим одногруппникам.

— Жериков, ты единоличник! — возмущались студенты. — Своим, значит, раздал, а остальные не люди? Хитрый какой!

— Точно! Зажал фотки! — подхватили другие обделённые.

Спасительная трель звонка разлилась над коридором, возвещая о начале первой лекции. Толпа неохотно разошлась по аудиториям, оставляя меня в покое. Я же в уме поставил галочку: никаких больше добрых дел, никаких фотографий. Вместо спасибо получил отповедь. Медведю его пакет передам тайком.

А сразу после лекций меня перехватил сияющий доцент Ковалёв. Точнее, теперь уже бывший доцент.

— Валя, загляни на кафедру! — заговорщически подмигнул он. — Утвердили! Из Москвы, из ВАКа,* документы пришли. Защиту докторской утвердили, звание присвоили!

Новость была отличной. Ковалёв официально стал профессором. Для нашего института это было колоссальным событием. Лимиты на количество профессоров на одной кафедре были жёсткими.

В советских вузах штатное расписание спускалось сверху Министерством высшего образования. Количество профессорских ставок на конкретной кафедре строго зависело от числа студентов и учебных часов. Как правило, ставка профессора была всего одна — для заведующего кафедрой. В редких случаях, в очень крупных столичных вузах, удавалось выбить вторую.

Но Ковалёву повезло: штатную единицу под него ввели за счёт расширения факультета. И я был действительно рад за него. К тому же у меня имелись личные планы на Савелия Петровича, потому что останавливаться и почивать на лаврах я не собирался.

И дело здесь не в амбициях и доходах, хотя и это тоже важно. Я двигал отечественную науку, хотя она этого ещё не поняла и не оценила в полной мере. Ничего, мы потихонечку будем завоёвывать новые рубежи.

Так что на кафедру к Ковалёву я шёл уже с готовым планом.

— А, Валя, заходи! — обрадовался он мне. — Вот, официально утвердили.

— Поздравляю, Савелий Петрович, — искренне ответил я, пожимая ему руку.

Я расспросил его, как проходила защита в Москве и с какими препятствиями ему пришлось столкнуться. Ковалёв со смехом рассказал, как столичные оппоненты из академических институтов пытались поддеть провинциального доцента.

Два почтенных профессора с кафедры высокомолекулярных соединений битый час с умным видом доказывали, что наш метод очистки и осушки инертных газов для координационной полимеризации теоретически работать не будет. Мол, сетчатые сополимеры не обеспечат нужной тонкости фильтрации, и катализаторы Циглера — Натта мгновенно отравятся примесями.

— Представляешь, Валя? — хохотал Савелий Петрович. — Стоят на трибуне, формулами сыплют, руками размахивают! А я дождался, пока они выдохнутся, встал и просто зачитал им официальный акт о внедрении нашей установки в промышленную эксплуатацию. И добавил, что пока глубокоуважаемые оппоненты спорят о теории, краснодарский ЗИП по этой технологии уже вовсю выпускает для себя дефицитные изолирующие материалы. Против работающего завода не попрёшь!

Поговорили мы, наверное, не менее получаса, когда я намекнул, что у меня имеется новая задумка на основе полимеров.

— Смотрите, Савелий Петрович, — начал я пояснять. — Берём обычную древесную муку. По сути, бесплатные отходы лесозаготовок. Смешиваем с полимером и прессуем под давлением. Получаем практически вечный, неубиваемый пластик. Древесно-полимерный композит. На ощупь как дерево, прочный как металл, не гниёт, воды не боится. Для мебельной и строительной промышленности просто отличный материал! Из него можно катать всё: от подоконников до деталей радиоприёмников. Дёшево и сердито.

Ковалёв взял листок, впился глазами в химические формулы и предположительные параметры давления. По мере чтения его брови ползли вверх.

— И вроде бы ничего нового и необычного… Но никто же раньше не додумался до этого?