Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 38

Чтобы сборник выглядел солидно и точно прошёл сито советской цензуры, я подкинул Борьке ещё парочку беспроигрышных тем. Заставил его набросать стихи про великие комсомольские стройки в Сибири и романтику таёжных геологических экспедиций — в пятьдесят седьмом образ бородатого геолога с гитарой и рюкзаком был на пике студенческой моды.

Вдобавок мы включили туда несколько красивых строк о мире во всём мире и грядущем Всемирном фестивале молодёжи в Москве, до которого оставалось всего полгода. Разбавили этот пафос лёгкой городской лирикой про весенние улицы и тишину институтских аудиторий. Получился идеальный коктейль: и партийным идеологам придраться не к чему, и обычным студентам читать приятно.

Здесь каждый день — начало новой были,Здесь каждый шаг становится судьбой.Мы не затем сюда, друзья, пришли ли,Чтоб любоваться этой стороной?

Пускай года промчатся над степями,Пускай сменяют годы города —Земля, которой мы дали своё имя,Нас не забудет, верится, никогда.

И если кто-нибудь потом спросит,Зачем мы здесь встречали первый свет,Ответит степь, качая спелым колосом:«Они пришли. И сделали рассвет».

Как-то вот так. Немного с пафосом, но в тему. После я долго и вдумчиво фотографировал Бориса для обложки будущего сборника. Снимал во дворе дома, чтобы освещение было лучше. Когда напечатал, мама с бабушкой отобрали две на их взгляд лучшие фотографии. Их вместе с плёнкой я отдельно в конверт сложил. Стихи Бориса в трёх экземплярах отпечатал и разложил по папкам. По нашему плану он должен был успеть выпустить сборник на самом пике своей популярности, чтобы дальше уже с полным правом начать пробивать себе дорогу в Союз писателей.

Так что студентам, пришедшим на свадьбу Ивана, о своих творческих планах Борис отвечал всё честно и понятно.

Мама и баба Лиза пришли домой в восемь вечера, как мы и договаривались. Народ к этому времени уже всё съел и выпил, но расходиться явно не спешил. Я от этого шума уже начал изрядно уставать. Не люблю, если честно, такие большие и долгие сборища.

Поняв, что просто так студентов из дома не выставить, я перепоручил их Ваське. Сам же велел Борису одеваться. И под предлогом того, что нам пора доставить молодоженов домой, отправился прогревать «Победу». За руль сел Боря, я устроился рядом. Иван с Наташей заняли заднее сиденье, куда тут же попыталась втиснуться Маша Назарова, но я её не пустил, аргументируя тем, что куда-то заезжать ещё мы не планируем, к тому же нужно у Сомовых забрать посуду и прочие вещи, оставшиеся после первого дня.

—Боря, гони, — поторопил я друга, пока девушка не нашла новых доводов поехать с нами.

Ваське перед уходом я тоже дал чёткие указания: всех вежливо, но твёрдо выпроваживать. Мама у меня слишком деликатная, сама постесняется что-то сказать засидевшимся гостям.

К сожалению, моя уловка до конца не сработала. Три девицы заявили, что непременно помогут бабушке мыть посуду. Хотя мыть там было почти нечего — у нас ведь был фуршет! Тем не менее, они остались и упорно дождались моего возвращения. Пришлось развозить их отдельным рейсом. Ваську я в этот раз взял с собой в машину, чтобы помогал отбиваться от назойливого женского внимания. Назарова вообще заявила, что готова остаться у нас ночевать. Мол, в общежитии её никто до утра не хватится, так что она вполне может побыть нашей гостьей.

—Тебе не кажется, что это не по-комсомольски? — возмутился я. — Маша, девушка должна быть гордой, советской, а не напрашиваться на ночлег к парням. Общежитие закрывается в одиннадцать, так что давай без драм — прыгай в салон, докинем с ветерком. И не надо на меня так смотреть, я парень к женским слезам стойкий.

—Ох и достанут они тебя в институте, — посочувствовал мне Васька, когда наконец, всех гостей проводили.

Глава 17

По поводу возможного повышенного внимания со стороны девиц я бабе Лизе дал специальные указания.

— Ба, прости, но пока Борька в Москву не уедет, тебе придётся лично ходить к калитке, — попросил я. — Иначе ему тут покоя не дадут. Ты всем отвечай, что он ушёл куда-то по гостям и когда вернётся — бог весть.

— Ничего, я их быстро отважу, — пообещала бабушка.

Про то, что часть этих девиц вполне может прийти вовсе не к Борису, а лично ко мне, я на всякий случай промолчал.

Порядок дома мы уже навели, мебель расставили по своим местам, и я предложил парням наконец-то расслабиться. Посидеть по-человечески и откупорить то самое припрятанное «Абрау-Дюрсо».

Бабушка вынула из холодильника оставшиеся салаты, мы перетащили часть к себе, а чтобы шампанское пилось по-настоящему красиво, я достал коробку конфет и нормальные хрустальные бокалы, которые смотрелись куда уместнее гранёных стаканов.

Открыв бутылку, я щедро разлил игристое на троих, чем тут же вызвал бурю искреннего возмущения у Васьки.

— Валёк, ты чего творишь?! — воскликнул он, перехватив мою руку. — Борису же нельзя!

Мы с Борькой переглянулись и, не выдержав, дружно расхохотались, после чего раскрыли Ваське наш секрет.

— Оно, конечно, правильно… — немного помолчав и переварив информацию, отметил Василий. — Если бы не эта выдумка, его бы ещё вчера на свадьбе Ивана вусмерть споили хадыженским самогоном. Каждый первый бы начал: «Ты чего, артист, меня не уважаешь? Почему со мной не пьёшь? А за здоровье молодых? А за „Горько!“?» Так что всё правильно.

В целом посидели душевно, но недолго. Это у нас с Борисом каникулы, а Василию с утра на работу. Так что ещё полуночи не было, когда мы разошлись по своим комнатам. Медведь от нас съехал, и я теперь полностью завладел помещением. Маленькую комнату возле кухни мы так и держали для Бориса, да и у Васьки была личная спальня.

Прямо как буржуи какие живём!

Умотался я со всей этой свадебной суетой, потому в понедельник позволил себе поспать подольше. И проснулся от криков с улицы.

— Валька, Валька! — кричала Дарья Кузьминична, высовываясь из-за забора. Он хоть и был повыше предыдущего и не имел щелей, но для любознательной женщины препятствием не стал.

Посмотрев в окно, я так и не понял, чего она хочет. Соседка показывала в сторону калитки, которой мне видно не было. Оба окна моей комнаты выходили на восток, как раз на её владения. Летом калитку я мог видеть, если высовывался из окна. Зимой же приходилось выходить из дома.

В общем, как был в семейных трусах, так и пошёл. Накинул по пути ватник, потом втиснул босые ноги в старые валенки и такой весь красивый открыл входную дверь.

Дарья Кузьминична выглядывала со своей стороны забора, кутаясь в пуховый платок, и жестом показывала на мои ворота. Точнее, на то, что на них висело.

А висела на них Машка Назарова собственной персоной.

Ворота у нас высокие, сработанные на совесть. Как эта комсомолка в своём тяжёлом зимнем драповом пальто умудрилась на них вскарабкаться с улицы — загадка. Но вот со спуском вышла осечка.

Вероятно, спрыгивая во двор, Машка зацепилась подолом пальто за железный штырь, крепивший верхнюю петлю ворот.

Теперь она висела с внутренней стороны двора. Отчаянные попытки освободиться привели лишь к тому, что пальто задралось вместе с платьем до самых подмышек, явив миру трикотажные рейтузы с начёсом нежно-голубого цвета.

Не думаю, что Назарова висела тут давно. Мама и Васька, уходя на работу, наверняка заметили бы её и сняли раньше. Орать на всю улицу Машка не стала, и ей повезло, что соседка вовремя её заметила.

— Жериков… — со слезами в голосе позвала Маша. — Сними меня… Я милицию вызову!

— Интересное дело! — возмутился я. — Ты к нам во двор залезла, ещё и милицию против меня вызовешь?

— Я думала це воры лезут, гляжу — а тут срам-то какой, рейтузами на всю улицу сияет! — вклинилась из-за забора соседка. — Валь, ты уж сними девку.

Легко сказать «сними». А как я это сделаю?

— Табуретку ей принеси, — посоветовала Дарья Кузьминична.

— И то верно, — согласился я и помчался в дом.