Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 40

В ответ я изобразил из себя «скромного студента»: мол, повезло, Савелий Петрович, просто совпадение.

Кстати, об учёбе. Раз уж шеф пребывал в благодушном настроении от столичного триумфа, стоило ковать железо, пока горячо. У меня давно зрела мысль снова навестить декана и поговорить о том, чтобы летнюю сессию я сдал не только за третий, но и сразу за четвёртый курс.

Думаю, теперь уже весомое слово профессора Ковалёва поможет в этом. А там уже и до аспирантуры рукой подать.

— Идея действительно перспективная, Савелий Петрович, — продолжил я, возвращаясь к делу. — И главное — сырья у нас на Кубани завались. На мебельных комбинатах и лесопилках дубовые да буковые опилки девать некуда. Но чтобы подавать заявку в Комитет по делам изобретений, нам нужен осязаемый опытный образец. На лабораторном прессе такую плиту не выдавить — давления не хватит, да и нагрев нужен равномерный.

Ковалёв оторвался от моих чертежей и задумчиво побарабанил пальцами по столу:

— Это верно, Валя. На кафедре у нас для таких объёмов мощностей нет. И где ты предлагаешь прессовать образец? Опять на ЗИП идти на поклон к руководству?

— Зачем на поклон? У нас там свой человек имеется, — напомнил я о Ваське Татаринове.

Поговорили с Васькой об опытных образцах уже вечером. Он возражать не стал, но тут же озадачил меня другим вопросом.

Василий покрутил передо мной пустой металлический зарядный сифон. Здоровенный такой трёхлитровый баллон из нержавеющей стали. Мы его на прошлой неделе носили в будку «Воды-Соки», чтобы заправить газировкой к свадьбе Ивана.

— Слышь, Валька, — Васька постучал пальцем по сифону. — Силикагель наш уже не справляется, гидрогель постоянно менять приходится, а катализаторы всё равно дохнут, стоит капле сырости проскочить. И тут меня вдруг осенило…

Он подвинул сифон ко мне ближе:

— Гляди. Это же готовый, идеальный герметичный реактор! Сталь толстая, давление держит — дай дорогу. Головка с клапаном завинчивается намертво. А что, если нам внутрь этого сифона засыпать наши сетчатые сополимеры? Загоняем туда газ под давлением через штатный штуцер. Воздух извне туда вообще не пролезет, герметичность стопроцентная! А сополимер внутри выжрет всю влагу до последней молекулы — силикагелю такое и не снилось. На выходе получим чистейший сухой газ!

Я посмотрел на сифон, потом на сияющего Ваську, и внутри меня разлилось чувство радости. Мой друг, простой парень-вечерник, сам додумался до технологического прорыва!

— Васька, ты молодец! — я хлопнул его по плечу. — Да это же гениально! Это не просто рацпредложение, это чистой воды изобретение. Способ проведения координационной полимеризации в герметичных аппаратах малого объёма. Он весь Минхимпром на уши поставит! Завтра же бери этот сифон, тащи на кафедру к Ковалёву. Оформим заявку на изобретение, а ты там пойдёшь соавтором. ЗИП силикагель в утиль сдаст за ненадобностью!

Васька от моих слов аж расплылся в улыбке, прижимая к себе сифон.

Древесно-полимерный композит мы на ЗИПе изготовили. Покрутили, посмотрели. Даже директору не понесли, поскольку смысла в этом не было. Так-то материал хороший, никто не спорит, однако установка для производства полимеров на ЗИПе одна единственная в стране. И выпускает она не тонны, а пару десятков килограмм в день этого дефицитного материала.

Ковалёв свою резолюцию написал. Документы мы оформили, отправили снова в Москву и отложили композит до лучших времён. Когда-то же они наступят.

-----------------------------

*Высшая аттестационная комиссия (ВАК) "ВАК СССР".

Глава 18

В начале марта 1957 года Хрущёв посетил Краснодар. Поводом этому послужило то, что летом 1955 года руководство края предложило кубанским колхозникам помериться силами с фермерами из американского штата Айова, где климатические условия были схожи с Кубанью, но урожайность и производство мяса/молока значительно превосходили советские показатели.

По государственному плану догнать Айову край должен был только к 1961 году. Однако кубанские труженики взяли такой бешеный темп, что совершили прорыв и выдали рекордные объемы продукции уже к 1957 году. Хрущёв, приехав в Краснодар на краевое совещание, рассыпался в комплиментах региону, называя Кубань «жемчужиной России». На этом совещании он лично благодарил комсомольцев и колхозников за то, что они делом доказали: советский строй может обойти американских фермеров.

—Борьба за увеличение производства кукурузы — всенародная задача!— вещал Хрущёв с краснодарской трибуны и требовал от местных колхозов массово сеять кукурузу, развивать животноводство, хвалил потенциал Кубани и ставил перед краем амбициозные задачи.

Егор Лукич, имеющий родню в станице, рассказывал, как там происходило на самом деле. Ради выполнения плана под нож пускали всё, включая молочный молодняк и племенной скот. Колхозам запрещали оставлять животных на разведение — всё шло под сдачу государству для красивой статистики. Чтобы закрыть план по молоку, коров доили «до последней капли», из-за чего изнашивалось стадо.

Главный успех Кубани в зерновом секторе был за счёт освоения более одного миллиона гектаров целинных и залежных земель прямо внутри края. Колхозы распахали предгорные районы, поймы рек, пастбища и неудобья. Земля на Кубани хорошая, чернозёмная, поэтому в первые два-три года (1955–1957) эти новые поля дали колоссальный, взрывной прирост по зерну, что и позволило краю гордо отчитаться перед Хрущёвым.

В остальном же председатели колхозов, чтобы не лишиться партбилетов, массово скупали скот и молоко у частного сектора (у своих же колхозников с личных подворий) за бесценок или под давлением, а затем сдавали государству как «колхозные достижения».

Показатели в отчётах Госплана пухли как на дрожжах, вот только обеспечили этот взрывной рост отнюдь не инновационные методы животноводства. Полные загоны скота в колхозах образовались благодаря недавнему хрущевскому указу от двадцать седьмого августа пятьдесят шестого года. Партия решила прижать «городских частников» и влупила такой налог на скот в городах, что держать его стало невыгодно. За одну только корову на личном подворье в черте города требовали пятьсот рублей налога в год.

В итоге весь этот городской частный сектор — тысячи коров, свиней и коз — люди за бесценок погнали сдавать в пригородные колхозы. А председатели оформляли как «социалистические перевыполнения плана» и тут же отправляли на мясокомбинаты ради красивой статистики для Хрущёва.*

На Кубани почти 100% рекордной продукции ушло по госзаказу в Москву, Ленинград и на экспорт, чтобы кормить крупные промышленные центры и демонстрировать успехи социализма. Мы же видели кубанское изобилие преимущественно на плакатах. Краснодар находился в состоянии парадоксального дефицита на фоне аграрных рекордов.

В магазин я ходил теперь только покупать хлеб, соль и сахар. Всё остальное брали с бабушкой на рынке. Благо сейчас имелась возможность приобретать с запасом тоже масло, сметану и молоко, поскольку у нас имелся холодильник. Рыночные цены меня совсем не пугали. Как и обещал Пал Палыч, я получил свои сорок тысяч и теперь пребывал в раздумье, куда их потратить. С учётом того, что вскоре будет реформа, то от денежной массы следовало избавляться, пока она имела реальный вес. Фантазия буксовала.

Деньги от авторских отчислений за изобретения у меня были абсолютно законными, налоги уплачены, так что прятаться от ОБХСС мне не требовалось. Однако Хрущёв взял жесткий курс на сворачивание остатков сталинского «предпринимательства» — артелей и промкооперации. Начиналась масштабная кампания против спекуляции, «легких денег» и накоплений. Оставлять крупные суммы на сберкнижке становилось просто глупо.

В апреле Никита Хрущёв объявил о прекращении выплат по всем выпускам внутренних государственных займов, которые до этого десятилетиями добровольно-принудительно выкупали граждане. Выпуск новых займов прекратили — чему люди поначалу даже обрадовались, ведь поборы с зарплат наконец-то кончились. Но вот выплаты по всем старым облигациям заморозили ровно на двадцать лет. Розыгрыши прекратились, а выкуп отложили до 1977 года.