Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 29

В целом бедность мне не грозила. Так-то я в поездке в Москву поиздержался, вернулся с тремя тысячами в кармане, но благодаря ЗИПу и премии уже неплохо поправил дела. Финансовый тыл был обеспечен, а значит, можно было со спокойной душой переключиться на новые проекты.

Точнее, даже не совсем на свои. За новый способ очистки и осушки инертных газов нам троим — мне, Василию и Ковалёву — выплаты будут положены. Однако они поделятся на троих. В принципе, деньги будут приличные в сравнении с обычной зарплатой инженера. Но я-то уже привык к другим суммам. Нужно придумать нечто такое, что Васька мог подать как личное изобретение.

Вечерников в колхозы не отправляли. И Василий с первого сентября жил по спартанскому графику. Ему, в отличие от меня, никаких льгот не дали. После завода он отправлялся в институт. А тут ещё директор широким жестом назначил его начальником участка. К моему возвращению из Грозного в конце октября Васька напоминал тень отца Гамлета от хронического недосыпа.

Стоило это как-то компенсировать. Пусть не морально, а материально.

С этим разговором я дотерпел до воскресенья. Дал Василию выспаться, спокойно позавтракать под ворчание бабушки по поводу того, что Медведь оккупировал печку на кухне и греет в ней свои образцы дуба, не давая бабе Лизе нормально готовить.

И уже после начал издалека.

— Вась, в нашей лабе сколько бутылей с реактивами перебил, пока притёртые пробки выковыривал? А сколько сургуча переплавил?

— Ну, много, — буркнул он, не понимая, куда я клоню.

Человеку двадцать первого века трудно представить ситуацию, когда не существовало пластиковых крышек. До появления полиэтилена химическую тару в СССР — кислоты, щёлочи, реактивы — укупоривали притёртыми стеклянными пробками или корковыми затычками,* залитыми сургучом.

Когда возникала необходимость открыть посуду, стеклянную пробку могло заклинить, корку разъедала химия, сургуч крошился и загрязнял содержимое.

— А спроектируй-ка ты, Василий, коническую пробку с гибкими рёбрами. Из нашего полиэтилена. Чтобы за счёт эластичности она садилась в любое горлышко как влитая. Никакой химии не боится, герметичность — стопроцентная, сургуч — на свалку истории. Оформим как твоё личное изобретение. Пал Палыч в Грозном за такие пробки для своих цистерн и бутылей тебе ноги целовать будет, а наш директор Николай Степанович сразу в Москву заявку на авторское свидетельство отправит. Оборудование ты сам настроишь. Что скажешь?

— Щёлочей такая крышка точно не будет бояться. Насчёт кислот не уверен. Нужно пробовать, — задумался Василий. — Но идея годная. А чего сам не предложишь?

— У меня авторских свидетельств вполне хватает. Незачем лишний раз у людей зависть вызывать. А тебе, как молодому начальнику участка и будущему инженеру, весомое рацпредложение нужно как воздух. Защитишь диплом в КИППе с полным триумфом, да и министерство твою фамилию запомнит, — как мог пояснил я. — Идея-то на поверхности лежит. Просто полиэтилен ещё мало применяют.

На то, чтобы изготовить первые десять пробок, у Василия ушло пять дней. С материалом проблем не было, но саму форму Татаринов изготовлял лично, поскольку поручить такое дело кому-либо не мог. Вот и провозился с ней.

Далее мы отправились на испытания в лабораторию. Перед этим оформили всё документально, как заявку. Смешно сказать, но до сих пор этим никто не занялся. Дело в том, что ЗИП — это Завод измерительных приборов. Это не химический комбинат. Полиэтилен для них — абсолютно чужой, побочный материал, который они освоили вынужденно и использовали строго по целевому назначению. В техническом задании от министерства стояли чёткие параметры:прочность на разрыв, влагонепроницаемость и диэлектрические свойства (чтобы ток не пропускал). Проверять его на стойкость к той же соляной кислоте заводской лаборатории ЗИПа просто не приходило в голову — зачем? Они ведь не собирались хранить в нем химикаты.

По этой причине Ваське пришлось самому заняться изучением, а я документировал его опыты. Повезло, что в лабораторию нас пустили без вопросов и даже выдали реактивы.

Вначале Василий пинцетом взял первую коническую пробку и опустил её в химический стакан с дымящейся соляной кислотой. Подождали. Секунда, десять, минута... Плёнка пластика оставалась идеально белой, гладкой, без единого пузырька газа или признака растворения.

— Ну надо же... — не поверил сам себе Васька. — Хоть бы пожелтела.

— Теперь серную, — продолжил я.

Серная кислота — страшный кошмар любой органики, она мгновенно превращает сахар, дерево и ткань в чёрный уголь, высасывая воду. Но полиэтилен высокой плотности — это, по сути, чистый предельный углеводород, там просто нечему отдавать воду. Капля кислоты так и осталась лежать на пластике без изменений.

Пробку Василий сполоснул в дистиллированной воде и вытер тряпкой. На ощупь пластик остался точно таким же упругим.

— Фантастика... — не удержался он от восторга и покрутил пробку перед глазами. — Она же вечная! Да такую пробку в любое горлышко загнал пальцем — и хоть переворачивай бутыль, хоть тряси. Герметичность стопроцентная!

—Я же тебе говорил, — усмехнулся я в ответ.

—А с азотной что? — спросил Василий, занеся пинцет над очередной бутылью.

—С азоткой аккуратнее, Вась, — остановил я его руку.

Так-то я знал, что произойдёт. Но подождал, пока Василий сам на практике увидит, что перед азотной кислотой наш полиэтилен пасует. А если его в ней нагреть — вообще в труху разъест.

—Поня-я-ятно, — покивал головой Василий после опыта. — Значит, в пояснительной записке чётко пропишем ограничения. Для соляной, серной, фосфорной и всех щелочей — указываем «абсолютная стойкость». А для азотной кислоты честно пишем: использовать стеклянные притертые пробки по старинке. Всё равно это перекрывает процентов восемьдесят всех нужд лабораторий и химзаводов!

Реакция Николая Степановича на новое применение полиэтилена оказалась неоднозначной.

— Вы что же это делаете, ироды? — простонал Николай Степанович, хватаясь за голову. — Вы меня под монастырь подвести решили? Под расстрельную статью за срыв оборонного заказа?

— Николай Степанович, да почему сразу под статью? — искренне удивился Васька, переминаясь с ноги на ногу. — Пробка же идеальная. Кислоту держит, сургуча не надо...

—Да при чем тут твоя пробка, Татаринов! — директор стукнул ладонью по столу. — В министерстве уже переполох поднялся, к нам едет член коллегии Министерства химической промышленности, товарищ Бушев лично!

Директор тяжело вздохнул, открыл нижний ящик шкафа и достал припрятанный портфель и выставил из него на стол бутылку «Кизляра».

—За ваши авторские свидетельства. Отметим. Сегодня пришли, — пояснил Николай Степанович, раздавая конверты и наливая коньяк.

Я вскрыл свой конверт, полюбовался очередным авторским свидетельством, кивнул довольному Ваське.

— Чувствую, трезвым я эту неделю не переживу, — продолжал причитать Николай Степанович.

— А что случилось-то? — недоумевал Васька.

— Гении у меня на заводе завелись, вот что, — Николай Степанович сделал глоток и стал пояснять: — Полиэтилен — материал стратегический, перспективный донельзя. И в Москве теперь чешут репы: ЗИП — завод приборостроительный. У нас профиль — вольтметры да амперметры. А тут у нас в штамповочном цеху, в каком-то углу, пацаны переворот в химпроме устраивают. Понимаете, к чему идёт? Под эту вашу технологию нужен отдельный, огромный химкомбинат! И строить его, скорее всего, будут у нас на Кубани или в Грозном, поближе к сырью.

Он взял в руки Васькину крышку, покрутил в пальцах и усмехнулся:

— А тут ещё и это... Укупорочные средства. Революция в таре. Да за эти пробки Минздрав и Минхимпром нас с руками оторвут. Бушуев приедет — я ему её первой на стол выложу. Василий, ты у меня и.о. начальника участка всего пару недель, а на тебя уже из Москвы персональное дело заведут. В хорошем смысле.

Васька покраснел от такой похвалы.