Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 25

— Вот и отлично, — ответил я спокойным тоном. — Ищи заначку, Андрей Ефимович.

---------------------------------------------

*Фторопласт— это общее техническое название группы синтетических фторсодержащих полимеров. Впервые советские инженеры столкнулись с этим полимером (в США он назывался тефлон) во время Великой Отечественной войны. Изучая американские танки, поставлявшиеся по ленд-лизу, они обнаружили в поворотном механизме башни загадочные белые кольца, которые удивительным образом работали без какой-либо смазки.

В 1956 году этот уникальный материал был строго засекречен и распределялся исключительно на нужды военно-промышленного комплекса, авиации, ракетостроения и зарождающейся атомной промышленности СССР благодаря своей абсолютной химической стойкости и способности выдерживать любые экстремальные температуры.

** Паронит — это популярный листовой прокладочный материал на основе асбеста и каучука, применяемый в промышленности СССР.

*** На дворе сентябрь 1956 года. Всего пять месяцев назад, в апреле 1956-го, были официально отменены жесткие сталинские указы о прикреплении к рабочим местам и суровые наказания за трудовые нарушения. Указ Президиума ВС СССР отменил судебную ответственность за прогулы и самовольный уход с предприятий.

Плюс уже прошел ХХ съезд. Страх перед "Колымой" у рабочего класса в этот момент стремительно тает, они снова чувствуют себя хозяевами-гегемонами. Работяги, тащившие на себе производство в войну, искренне презирали кабинетных теоретиков, которые «пороха не нюхали, рук не марали, а чертят зазоры в миллиметрах, которые в жизни не работают». Это вечный конфликт.

Глава 11

На этапе тестовой продувки системы азотом мы упёрлись в глухую стену. Азот требовался абсолютно сухой, «особой чистоты». Катализатор Циглера — жутко капризная дрянь. Стоит ему поймать хотя бы несколько молекул воды из газа, как он тут же дезактивируется, и вместо полимера на выходе мы получим пшик.

— Влажность зашкаливает, — Васька хмуро постучал пальцем по стеклу гигрометра на линии подачи газа. — Заводская осушительная колонка на силикагеле* не справляется. Силикагель старый, прокаливали его в печи три раза, а толку ноль. Точка росы всего минус двадцать, а нам нужно хотя бы минус сорок пять.

Ковалёв перебирал справочники:

— В Ленинграде сейчас испытывают новые синтетические цеолиты — молекулярные сита. Вот они бы удержали влагу. Но пока мы выбьем наряд и дождёмся посылки, наступит зима. Что делать?

— Так мы же лаборатории гидрогель использовали, — напомнил Василий.

— Татаринов, не путай лабораторные опыты и промышленное производство, — осадил его Савелий Петрович.

С этим заявлением я был полностью согласен. Гидрогель обладал бешеной гигроскопичностью, удерживая колоссальные объёмы влаги на грамм собственного веса. Да, только в сам реактор его пускать нельзя — органика отравит катализатор.

—А если поставить его на предварительную грубую осушку азота прямо перед силикагелевой колонкой? — озвучил я пришедшую мне в голову мысль. — Он заберёт на себя девяносто процентов влаги, а штатный силикагель легко «докушает» остатки и выдаст нужную точку росы.

— Валентин, дуй в институтскую лабораторию. Помнишь, у нас в шкафу на второй полке немного гидрогеля в гранулах осталось. Тащи сюда, — моментально отреагировал Ковалёв.

Через три часа мы набили пустую стальную трубу гранулами моего полимера и врезали её в линию прямо перед силикагелевой колонкой. Запустили компрессор.

Васька замер у прибора, не дыша. Стрелка гигрометра, сначала лениво ползшая вверх, вдруг качнулась и уверенно поползла вниз. Минус тридцать... Минус сорок... Минус пятьдесят!

— Есть! Чистый сухой азот! — Васька победно закричал на весь цех и бросился обнимать Ковалёва.

Андрей Ефимович подошёл к нашей самодельной трубе, потрогал её мозолистой рукой, перевёл взгляд на меня и впервые посмотрел с зарождающимся уважением.

— Ишь ты... — негромко буркнул бригадир. — Ладно, инженер. Давай открывай вентиль на реактор, попробуем катализатор принять.

Три килограмма из институтских запасов улетели за пару дней тестовых продувок. А для постоянной работы промышленной колонки требовались центнеры.

—Ситуация паршивая, — констатировал директор ЗИПа на экстренном совещании в своём кабинете. — Звонил в министерство. Грозненский химзавод загружен под завязку. Весь их гидрогель идёт по спецзаказу Хрущёва на Целину. Если директор Грозненского отгрузит нам хоть мешок без наряда Госплана — его снимут с должности и отдадут под суд.

— Меня там директор знает, главный технолог тоже. Может я на месте попробую договориться? — выступил я с предложением.

— Да толку-то, Жериков? — директор устало махнул рукой. — Ну прилетишь ты. Он тебе нальёт чаю, похлопает по плечу, повздыхает и покажет пустые склады. Госплан — это тебе не шутки. Ему взамен что-то дать надо, равноценное. А у нас из излишков только корпуса для вольтметров. Зачем они химикам?

— А если мы им дадим технологию, которая поднимет их собственную производительность процентов на десять? — задумчиво пробормотал я, прикидывая в уме одну схему.

— Валентин, ты о чём это? — не понял меня Ковалёв.

— Николай Степанович, выписывайте командировку, — решил я уже для себя, но для остальных пояснил: — В Грозном задыхаются от ремонтов газовых осушителей. У них там старая схема. Савелий Петрович, помните мой проект модернизации узла сероочистки? В Грозном эту установку соберут на коленке за три дня из старых труб. Это сэкономит им тонны сырья. За такую рацуху директор Грозненского сам пойдёт на должностной подлог, спишет пару центнеров гидрогеля как «производственный брак» или «усушку» и отдаст их нам.

Директор ЗИПа несколько секунд смотрел на меня как на сумасшедшего, а потом решился.

— Чёрт с тобой, Жериков! Ковалёв, чертите вашу схему. Валентин, полетишь вечерним почтовым рейсом.

Ваське я велел сообщить маме, куда я делся — заехать домой и взять вещи уже не успевал. Свою «Победу» загнал на территорию завода, пристроив в гараж под присмотр знакомого вохровца. В аэропорт меня отвёз на такой же «Победе», личный водитель директора.

В Грозном уже ждали. В аэропорту меня встречал технолог на знакомом «козлике», и особо счастливым он не выглядел. Время приближалось к девяти вечера, и ему, наверняка, хотелось провести этот вечер иначе.

Кабинет Пал Палыча почти не изменился с прошлого года — всё те же красные и синие графики выполнения плана на стенах и въевшийся в портьеры запах тяжёлой химии и табака. Сам директор Грозненского химзавода, уставший, с недовольным лицом, разглядывал привезённые мной чертежи вихревого сепаратора.

—Видал? — Пал Палыч ткнул пальцем в газету, лежавшую перед ним «Как химия побеждает засуху». — На всю страну прогремели! Пишут: стопроцентная приживаемость саженцев в засушливой степи! Вся влага у корня удержалась, за лето ни один прутик не засох! Никита Сергеевич в восторге, лично доклад требовал.

Директор самодовольно ухмыльнулся, но, переведя взгляд на мои чертежи сепаратора, тут же снова насупился и отодвинул газету в сторону.

— Успех, Валентин, огромный партийный успех. Потому гидрогеля я тебе не дам. Ни грамма. Сам понимаешь, после такой статьи с нас теперь Госплан три шкуры спустит, все объемы под лесополосы расписаны на пятилетку вперед. Давай-ка лучше к твоим чертежам... Что у нас тут с вихревыми потоками не сходится?

В принципе, такой ответ я и ожидал. Схему я привез дельную, но она не гарантировала то, что директор химзавода сразу кинется отгружать ЗИПу гидрогель. Пал Палыча сейчас хвалят, он вполне доволен тем, что имеет, и думает, что выше прыгать уже некуда. Ну-ну.

Пока я летел в самолете, было время спокойно подумать, прикинуть. Экономия сырья — дело, конечно, хорошее, но не настолько, чтобы «купить» директора с потрохами. Тут нужен другой подход и другие перспективы. И один козырь у меня имелся.