Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 24

К концу недели в торце прессово-литейного цеха вырос массивный стальной каркас, а рабочие на ручных талях затащили на него сам реактор-полимеризатор. Смотрелась эта конструкция внушительно, но радовался я ровно до тех пор, пока не сверился со спецификацией чертежей.

На бумаге всё было гладко, а в реальности у нас не было и половины того, что требовалось для запуска.

— Ну и где запорная арматура? — спросил я подошедшего Ваську, который только что вернулся из отдела снабжения с кипой накладных. — По проекту на газовую линию этилена нужны игольчатые вентили высокого качества, из нержавейки. Иначе у нас газ свистеть будет изо всех щелей.

— На складе шаром покати, — покачал Васька головой. — Снабженцы говорят, что нержавейка — это фондовый материал, лимиты на этот квартал завод уже выбрал. Обещают выбить целевой наряд через министерство, но это в лучшем случае через месяц.

— Месяц?! Да у нас реактор через месяц заржавеет от влажности! — в сердцах возмутился я. — А с компрессором что?

— Компрессор наш, зиповский, его в ремонтном цеху перебрали, — хоть в чем-то он меня обрадовал. — Давление выдаст. И мешалку с электромотором мужики в механическом сами собрали, тут без проблем. Даже вал выточили идеально. Но вот автоматика контроля...

Василий выразительно кивнул на пустые приборные гнезда на пульте управления.

— Манометров нет? — спросил я, уже и сам зная ответ.

— Манометры обычные есть, — Васька поманил меня за собой к деревянным ящикам и пнул один из них ногой. — Конструкторы заложили с термопарами. А их делает только один завод в Ленинграде. Снабженец Юрий Палыч божится, что уже отправил туда три телеграммы, но ответа пока нет. Зато смотри, что наши умельцы сами сварили!

Василий с гордостью продемонстрировал мне мерные емкости для катализатора. Зиповские мастера действительно были с золотыми руками — швы на баках из толстого железа были выведены аккуратно. Тут у меня вопросов не возникло. Завод мог изготовить любую массивную железку, сварить ферму, выточить вал или шестерню. Но как только дело доходило до точного литья, калиброванных трубок из цветмета или специализированной химии —тут возникали проблемы.

— Будем собирать из того, что есть, — констатировал я. — Вместо ленинградских самописцев поставим обычные технические манометры, посадим тебя дежурить с тетрадкой. А вот насчет вентилей из нержавейки... Придётся идти на поклон к директору. Пусть трясет свои закрома или звонит смежникам. Без герметичной газовой линии эту шайтан-машину запускать нельзя.

Первое сентября прошло для меня абсолютно незамеченным. Мне было банально не до института. Я торчал на заводе, воюя с монтажниками и мастерами.

Ситуация с учебой у меня вообще складывалась уникальная. Я перепрыгнул сразу на третий курс и должен был прийти в новую учебную группу. Но времени на знакомства у меня не было от слова «совсем». Благодаря обещанию директора ЗИПа, приказ о моём свободном посещении уже лежал в деканате (маму специально поставил в известность, чтобы не напридумывала себе чего). Так что пока моя новая группа слушала вводные лекции, а затем дружно упаковала чемоданы для поездки в колхоз, я продолжал свою войну с местными заводскими зубрами. Саботаж со стороны бригады монтажников никуда не делся.

К середине сентября монтаж не просто забуксовал — он встал намертво. И дело было даже не в снабженцах. Против нас включился самый страшный механизм любого советского предприятия — недоверие производственников к «умникам». Сталкивался я с этим уже и не раз и снова наступил на те же «грабли».

Для заводских мастеров и слесарей мы с Васькой были сопливыми юнцами. Мне двадцать, Ваське девятнадцать. Для взрослых мужиков какие-то там авторские свидетельства не играли роли.

— Слышь, ты инженер. Ты мне тут не указывай. Я эти трубы варил, когда ты ещё под стол пешком ходил. По чертежу тут зазор два миллиметра, а я сделаю пять — и никуда оно не денется. И вообще, у меня план по ремонту прессов горит, а вы тут со своей жестянкой лезете. В очередь вставайте, — такой был ответ бригадира монтажников Андрея Ефимовича на моё замечание.

Нас с Васькой демонстративно игнорировали. Обещанные узлы из механического цеха не несли днями, чертежи «терялись» в прорабской, а дежурный электрик на мою просьбу подключить мотор мешалки только лениво сплёвывал под ноги: «Ага, сейчас, шнурки только поглажу. У меня в третьем пролёте кабель выбило, а вы подождёте».

Когда на площадке появлялся доцент Ковалёв, ситуация лучше не становилась. Для рабочих он был чужаком. Савелий Петрович в костюме, весь из себя такой интеллигентный в прессово-литейном цеху смотрелся как белая ворона.

— Андрей Ефимович, ну помилуйте, — пытался воззвать к логике Ковалёв, потрясая чертежом. — Здесь же газовая фаза! Этилен под давлением! Ну нельзя ставить обычную паронитовую прокладку, её выдавит, будет утечка, пожар! Нужны фторопластовые кольца!

— Слышали мы, товарищ доцент, ваши лекции, — вполне вежливо и без мата отвечал бригадир. — Фторопласта* вашего на складе нет. Мы всю жизнь на пароните** сидим и горя не знаем. Вы в своём КИППе по книжкам умные, а у нас тут производство. Живое дело. Так что не учите бабушку кашлять.

Стоило Ковалёву отвернуться, как за его спиной работяги начинали ухмыляться: «Ишь... Напридумывают хренотени в своих лабораториях, а рабочему человеку корячься».

Ковалёв был слишком интеллигентен, чтобы стучать кулаком по столу и крыть матом. Васька, как местный, заводской, вообще не мог прыгнуть выше головы — для бригадиров он оставался обычным лаборантом, мальчиком на побегушках. В итоге наша технология увязла в банальном упрямстве старых мастеров, уверенных, что никакая пацанва из института не может понимать в железе лучше них. Нужно было срочно что-то решать, иначе к ноябрю мы вместо полиэтилена получим строгий выговор за срыв сроков, и это в лучшем случае.

Моему терпению наступил предел. Бригадир монтажников повернулся было к своим мужикам, собираясь скомандовать перекур, но я его остановил.

— Стоять! — рявкнул я, уже не сдерживая накопившуюся злость.

Бригадир с недоумением повернулся ко мне.

— Чего тебе ещё, инженер? Я же сказал после обеда сделаем.

— Значит так, Андрей Ефимович, — начал я, вполне культурно, мысленно уговаривая себя не срываться на матерные слова. — Прекращаем этот балаган. Ты чертежи видел? На них подпись директора завода стоит? Стоит. Метод утвержден. А то, что ты сейчас делаешь, называется сознательным нарушением технологического процесса с угрозой техногенной катастрофы.

— Ты чего мелешь, щегол?.. — набычился Андрей Ефимович, но в его голосе проскочила нота неуверенности.

— Я мелю то, что есть, — прорычал в ответ. — Напомнить тебе, бригадир, как такая самодеятельность называлась всего десять лет назад? Саботаж и вредительство. Во время войны за твой паронит на газовой линии тебя бы прямо у этой стены расстреляли. Без долгих разговоров. Сейчас времена помягче, согласен. Но этот полиэтилен — заказ союзного значения. Деньги выделены из Москвы.

Мужики из бригады, стоявшие в сторонке, притихли.

— Хочешь поиграть в упрямство? — подошел я вплотную к мужчине, ещё больше повышая голос. — Без проблем. Прямо сейчас я иду к секретарю парткома. И мы собираем экстренное открытое собрание цеха. Будем при людях, а не один на один разговаривать. Я выйду на трибуну и при всём заводе расскажу: как твоя бригада сорвала запуск министерского объекта из-за личной неприязни к разработчикам. Как ты отказался выполнять заверенный приказ директора! И как сознательно подводил завод под срыв плана! Посмотрим, Андрей Ефимович, как ты после этого собрания партийный билет на стол положишь. И куда тебя с твоим шестым разрядом после этого отправят.

Бригадир тяжело задышал, по шее пошли красные пятна. Понял, скотина, что я могу его уничтожить одним грамотно составленным партийным доносом.

— Ну... Валя, ты чего, чего ты сразу про расстрелы-то...*** — буркнул он, косясь на притихшую бригаду. — Мы ж по-рабочему, по-простому... Ну, раз надо фторопласт, поищем на складе, у меня там у знакомого кладовщика заначка была... Чего ты сразу партком-то приплетать взялся...