Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 21

Бежать было некуда — «Победа» прочно засела брюхом в жирном чернозёме. Иван на всякий случай потянулся к гаечному ключу. В том, что нас заметили, сомнений не было. Оставалось лишь надеяться, что не узнают.

Узнали.

Повозки остановились. Вперёд, лениво пощёлкивая кнутом, выдвинулся пожилой цыган. За его спиной тут же выросла толпа чумазых ребятишек и несколько крепких парней. Цыган окинул взглядом мою застрявшую «ласточку», сплюнул под ноги и ухмыльнулся:

— Что, соколы, вчера летели как птицы, а сегодня крылышки в нашей грязи увязли? Степь — она торопливых не любит.

— Помощь нужна, отец, — спокойно ответил я, выходя вперёд и незаметно придерживая Ивана за локоть, чтобы тот не натворил глупостей. — Лошадками дёрнуть бы. В долгу не останусь.

Цыган прищурился, оценивая нас.

— Лошадки у меня добрые, вытащат твою железную коробку. Да только грязь топтать — труд большой. Что дашь, начальник?

Рублей двести я бы ему отдал не задумываясь, но опасался демонстрировать, что у меня есть деньги. Поэтому открыл багажник и вытащил тяжёлую мокрую мешковину, в которой лежал свежий сом.

— Вот, отец, сом, только вчера из реки. На весь ваш табор знатный котёл ухи выйдет. Идёт?

Цыгану рыба понравилась.

— Хор-рош зверь, — уважительно заметил он, забирая сома и заглядывая в багажник. — И тазы хорошие. Нашим женщинам подойдут.

В результате сошлись на тазах и кастрюле, которые лежали на виду. Я втайне порадовался, что одеяла и брезент скрыли остальные покупки на заднем сиденье. Цыганский барон захотел ещё и канистры, но тут я упёрся намертво.

— Зачем вам они? — я никак не хотел отдавать дефицитную тару. — Они же все бензином воняют!

— Под керосин пойдут, для ламп, — заверил цыган.

— Не могу, — возразил я. — Нам ещё далеко ехать, а ну как заправки поблизости не окажется? В степи без горючего куковать?

Канистры я кое-как отстоял. Цыгане, недовольно ворча, всё же принялись за дело. Распрягли двух коней и потащили к «Победе». Один из парней уже заносил верёвку над бампером, но я вовремя перехватил его руку:

— Стой, оторвёшь! За балку моста вяжи, снизу!

Когда снасть была закреплена, Иван снова упёрся плечом в багажник, а я прыгнул за руль и включил первую передачу.

— Но-о, милые! — крикнул цыганский барон, с присвистом взмахнув кнутом.

Кони дружно налегли на постромки. «Победа» взревела мотором, колёса бешено крутанулись, и машина наконец вырвалась из капкана на сухую траву.

Едва «Победу» освободили, табор тут же взял нас в оборот. Цыганчата, воспользовавшись суматохой, мгновенно облепили машину, пытаясь просунуть носы в приоткрытые окна. Коней уже отвязали, и только тогда я полез доставать из багажника обещанный выкуп.

— А ну, пошли вон! Ноги поотрываю! — грозно басил Иван, отпихивая самых шустрых пацанов.

Я передал одному из мужчин тазы с кастрюлей и поспешил запереть багажник. В этот момент к нам буквально подплыли три колоритные цыганки, и самая старшая мёртвой хваткой вцепилась в мой рукав.

— Ай, красивый, давай погадаю! Всю правду скажу: что на сердце лежит, что в дороге ждёт! Ручку позолотишь — всю судьбу узнаешь! — запричитала она, настойчиво пытаясь поймать мою ладонь.

Ситуация складывалась неоднозначная. Послать гадалку нафиг, в принципе, можно, но пока мы оставались в окружении табора, делать этого точно не стоило. Я мягко, но уверенно освободил руку и сделал шаг к машине.

— Постой, — улыбнулся я. — Гадать мне не надо, я и сам всё знаю. У меня по бабушкиной линии такие провидцы в роду были — тебе и не снилось. Хочешь, я твоему барону всю правду про будущее скажу? Причём бесплатно.

Цыганки притихли и удивлённо переглянулись. Барон, куривший трубку у телеги, тоже заинтересовался и подошёл ближе.

— Ну, говори, начальник, — усмехнулся он.

— Слушай меня, отец, и сыновьям накажи запомнить. Сейчас вы вольно по степи колесите, сытно живёте, бумажные рубли в кубышки складываете. Так вот, скоро запретят вам кочевать.** Совсем запретят. Паспорта раздадут, к месту привяжут и в колхозы загонят.

В глазах барона промелькнула злость, но он быстро вернул себе снисходительную усмешку. На самом деле, когда именно это случится, я и сам толком не знал. Не помнил, при Сталине или уже при Хрущёве крепко взялись за цыган, но рассудил логически: раз эти до сих пор ездят табором, значит, указа ещё не было.

— Пугаешь, начальник? — покачал головой барон. — Сто лет нас привязать пытаются. Цыган — он как ветер в степи, его в колхозный сарай не запереть. Да и золото у нас водится, откупимся, если надо.

— Откупиться не получится, — перебил я и, понизив голос, добавил: — Слушай дальше. Ровно через четыре года, в самый первый день шестьдесят первого, Хрущёв устроит большую денежную реформу. Старые рубли поменяют на новые — десять к одному. Принесёшь ты свои мешки банкнот в кассу, а тебя там уже будет ждать ОБХСС. Спросят: откуда у цыгана такие тысячи? И отберут всё до копейки. Сгорят ваши кубышки, отец. Превратятся в простую резаную бумагу.

Усмешка окончательно сползла с лица барона.

— Складно звонишь, — хмуро процедил он, пристально вглядываясь в мои глаза. — А спасение-то от твоей реформы есть? Или твои провидцы только беду накликать умеют?

— Спасение есть, — улыбнулся я, открывая дверцу «Победы». — Бумажкам не верь. Переводи всё в золото, а если золота не хватит — скупайте обычную медную мелочь. Копейки, двушки и трёшки. Их при обмене изымать не станут, а в шестьдесят первом они разом в десять раз подорожают. Прощай, отец. И помни мой совет.

— Врёшь, начальник… — пробормотал барон, но как-то неуверенно. Хоть он и был цыганом, но жил в СССР, где к любым слухам о денежных реформах всегда относились с доверием.

— Моё дело — предупредить, — как можно беспечнее пожал я плечами.

— Прощай, учёный человек, — всё же ответил барон, наблюдая за тем, как я завожу мотор. — Время покажет, какой ты пророк.

«Победа» наконец рванула вперёд, оставляя цыганский табор позади.

-------------------------------

*Слухи о том, что «все машинки стояли на учёте», появились в 1960–70-е годы с расцветом Самиздата — когда диссиденты начали массово копировать запрещенную литературу (например, «Архипелаг ГУЛАГ»). КГБ действительно пытался отслеживать подпольные машинописные бюро, но даже на пике Самиздата в 1970-х годах закона, обязывающего каждого покупателя «Москвы» или «Эрики» идти в милицию и сдавать образец шрифта, не существовало.

** Указ Президиума Верховного Совета СССР «О приобщении к труду цыган, занимающихся бродяжничеством» выйдет 5 октября 1956 года.

Глава 10

—Ну вот мы и дома, Медведь, — выдохнул я, когда впереди наконец-то показался Краснодар.

Позади остались почти четыре дня изматывающей дороги, полной неожиданных приключений. Моя «Победа», покрытая толстым слоем пыли, подкатила прямо к воротам родного дома. Мама сейчас была в отпуске, а бабушка и вовсе редко куда выходила, так что встречали они меня вдвоем — радостно и с привычными причитаниями. Сюрприз удался: писем в пути я не писал, а единственную телеграмму отправил ещё в день приезда в Москву.

— Валичка! Приехал! — всплеснула руками мама. — Ну что же ты не сообщил?— Ой, живой, здоровый... А машина-то, машина какая! Неужто твоя? — добавила суеты бабушка.

Иван первым делом помог перенести коробки с фотолабораторией, а уже потом поволок свои вещи и, конечно же, шляпу!

— Ну, слава богу, — баба Лиза с уважением погладила крыло «Победы».

В этот момент из-за соседского забора высунулась Дарья Кузьминична.

— Валя, а шо це? Машина? — Похоже, ей захотелось узнать всё и сразу.

— Купил в Москве, — кратко ответил я, уже заходя в дом со свёртком в руках.

Бабушка семенила следом, на ходу засыпая меня местными новостями. Про огромные очереди за мукой, капризы погоды и недавний град, который побил мой молодой виноград. И только в самом конце, будто между прочим, добавила, что на мое имя пришло какое-то извещение.