Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 17

Не менее четверти часа я двигал Ивана, меняя настройки. Потом попросил снять меня. Медведь быстро вошёл во вкус и даже сам попробовал навести фокус на меня.

— Слышь, Валь, непорядок, — Иван огляделся по сторонам. — Надо бы нас вместе запечатлеть.

Мимо как раз неторопливо шла пара.

— Товарищ! — окликнул я мужчину. — Не подсобите? Снимите нас с другом вместе на фоне Мавзолея. Аппарат уже настроен, вам только вот на эту кнопку нажать надо, мягко, без рывка.

Мужчина с явным уважением посмотрел на новенький «Зенит» в моих руках. Видно было, что технику он уважает.

— Отчего не помочь, помогу, — ответил он. — Дело хорошее. Сами мы из Горького приехали, тоже вот ходим, любуемся.

Домой мы с Иваном вернулись уставшие и полные впечатлений, но до вечера оставалось ещё полно времени. Разгрузив машину, я потащил Ивана обустраивать лабораторию в кладовке под лестницей. Пришлось выносить оттуда много чего. Борис эти запасы предыдущих хозяев так и не разобрал, а я в прошлом году до кладовки не добрался. Зато с помощью Ивана быстро всё вычистил от хлама. Удачно, что здесь имелись полки и было куда поставить специальную посуду. Разве что электричество пришлось отдельно тянуть, и на это ушло какое-то время. Я бы ещё больше потратил, если бы у Бориса не имелся удлинитель. Холодильник временно пришлось отключить, но не думаю, что он успеет разморозиться.

Наконец, завесив дверь плотным одеялом, мы зажгли красный фонарь, расставили кюветы и принялись за таинство.

Наблюдать за зарядкой плёнки и следить за временем её проявления Медведю было не обязательно, но он хотел сам лично во всё вникнуть, и я не возражал, терпеливо показывая, что и для чего делаю. После проявителя промыл плёнку, залил в бачок фиксаж и снова пояснил про влияние температуры на скорость химической реакции. Потом тщательно промыл уже зафиксированную плёнку в ведре с водой.

Только теперь её можно было достать на свет. Я поднёс плёнку к лампе и начал разглядывать кадры, сверяясь со своими записями. Не особо хорошо было видно разницу, мне показалось, что её особо и нет. Или я ещё тот фотограф. Главное, что кадры получились и плёнку можно было сушить.

Ближе к семи часам вечера вернулся Борис. Он выглядел измотанным, но стоило ему увидеть выставленный на столе новенький зеркальный «Зенит-С», как вся усталость с него слетела.

— Валька! Медведь! Ну вы даёте! — завопил он. — А я так и не решился фотоаппарат покупать. Мне сказали, что это очень сложно.

— Ничего особенного, — авторитетно заверил Иван.

Глядя на восторг Борьки, мне в голову вдруг пришла одна мысль.

— Борь, а во сколько вы завтра заканчиваете? — поинтересовался я у друга.

— Да как обычно, часам к шести. А что?

— Есть предложение. Мы завтра с Иваном подкатим… где вы сейчас снимаете?

— В Театре Советской Армии, — ответил Борька.

— Во-о-о-от… Подождём тебя у служебного входа. Ты ж выйдешь не один, а с артистами? С той же Люсей Гурченко. И я вас сфотографирую.

Борис с удивлением на меня посмотрел.

— С Люсей? Да зачем она вам? Девчонка как девчонка…

— Надо, Борь, для истории, — многозначительно ответил ему я, не вдаваясь в подробности. — Предложим подвезти её до дома. Думаю, не откажется.

— Ну, дело хозяйское, — пожал плечами Борис. — Подвези, конечно, она девчонка хорошая, компанейская.

За ужином мы с Иваном описали, как стояли в очереди в Мавзолей и как устали. Бориса это совсем не смутило, наоборот, он нам искренне позавидовал, сетуя на то, что за год жизни в Подмосковье так и не выбрался посмотреть на Вождей.

К завершению ужина плёнка окончательно просохла. И тут выяснилось, что печатать фотографии хотят все присутствующие. Там, в кладовке, для одного Медведя места мало, но мы умудрились втроём втиснуться, ещё и два стула разместить: один для увеличителя, второй для кювет.

Парни вели себя словно дети, которым фокусы показывают.

— Смотрите, смотрите, проявляется… — восторгался Борис.

— Это ж я! — радовался Медведь, едва не снеся головой низкий потолок кладовки.

Из первой партии получилось почти всё, лишь пара кадров ушла в брак из-за моей лёгкой недодержки. Но для первого раза это был колоссальный успех.

Готовые, зафиксированные и промытые отпечатки перенесли на кухню, и я начал сушить их на глянцевателе, сразу сортируя те, что годятся в качестве подарков. Иван забрал всё, заверив, что для родни в Хадыженске и такого качества сойдёт. Главное, они увидят его на фоне Кремля, и больше никаких доказательств того, что он побывал в Москве, не понадобится. А то мать рассчитывала, что он в августе с огородом поможет. Теперь фотографии продемонстрируют, как Иван был занят.

На следующий день, незадолго до шести вечера, моя серая «Победа» уже стояла неподалёку от служебного входа Центрального театра Советской Армии. Мы с Иваном предусмотрительно выбрались наружу, чтобы не упариться внутри. «Зенит-С» в кожаном кофре висел у меня на плече, полностью готовый к съёмке — с утра я заправил его свежей кассетой.

Ровно в шесть тяжёлая дубовая дверь отворилась, и на крыльцо шумной стайкой высыпали актёры. Бориса мы заметили сразу: он что-то увлечённо доказывал невысокой, хрупкой девушке, которая заразительно хохотала.

Это была она. Людмила Гурченко.

В свои двадцать лет будущая звезда советского экрана выглядела потрясающе: стройная, как тростиночка, с осиной талией, в скромном, но ладно сидящем ситцевом платьице.

Когда-то давно я читал, что до «Карнавальной ночи» советский кинематограф ассоциировался со статными, монументальными героинями — такими как Любовь Орлова или Фаина раневская. Гурченко же привнесла на экран совершенно новый тип — хрупкую, тоненькую, порхающую девушку, которая и внешне, и по энергетике была невероятно близка к популярной в то время на Западе Одри Хепбёрн.

На дворе стоял пятьдесят шестой год, и советская лёгкая промышленность штамповала для женщин тяжёлые, прямоугольные жакеты с накладными плечами и юбки ниже колен.

Пройдёт всего несколько месяцев — «Карнавальная ночь» выйдет на экраны, и миллионы советских девчонок бросятся шить нечто похожее на то, что было на героине фильма. Стиль Кристиана Диора — с пышными юбками и тончайшими талиями, лицом которого в массовом сознании была Одри Хепбёрн, — ворвётся в СССР именно через образ героини Гурченко. Девушки повально начнут мерить свои талии сантиметрами, мечтая о заветных сорока пяти.* Гурченко покажет женщинам, что они имеют право быть хрупкими, кокетливыми и, чёрт возьми, просто красивыми!

Пока же эта будущая икона стиля просто весело смеялась, щурясь от солнца, и поправляла выбившуюся прядку волос.

— Валентин, ну чего ты замер? — Иван несильно толкнул меня локтем в бок, выводя из оцепенения. — Снимай давай, пока они не разошлись!

— Валька! Ваня! — помахал нам рукой Борька, увлекая девушку за собой к машине. — А вот и мои краснодарские друзья, про которых я говорил. Люся, знакомься.

Гурченко вскинула аккуратные бровки, переводя взгляд с меня на Ивана. Наш Медведь — бывший десантник, прошедший суровую школу, широкоплечий, косая сажень в плечах, ростом под два метра — рядом с миниатюрной Люсей выглядел настоящим исполином. Он так растерялся под её ироничным взглядом, что залился румянцем.

— Ничего себе! — воскликнула Люся. — Боренька, ты говорил, что твои друзья с Кубани, но не предупреждал, что вы там выращиваете богатырей из сказок!

Толпа актёров на крыльце прыснула со смеху. Иван окончательно смутился, сжав в кулачищах свою кепку. Гурченко тем временем повернулась ко мне, заметив фотоаппарат.

— Ой, а это у вас «Зенит»? Настоящий, зеркальный? Нас уже снимать будут?

— Обязательно, — заверил я. — Для истории. Встаньте, пожалуйста, рядом с Иваном, а ты, Борька, приставай с другого боку.

Люся подпорхнула к Медведю и без тени смущения взяла его под руку. Иван замер, боясь пошевелиться.

— Ваня, улыбнитесь! — показал я другу кулак.