Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 16

Дело сделано.

Поскольку из выделенного мне времени для постановки на учёт я потратил всего два дня, можно было и просто как туристам по Москве походить. Попасть на съёмки фильма, хотя бы одним глазком взглянуть на Гурченко или Рязанова, не получится — Борька объяснил, как там всё сложно с пропусками, так что я не стал рыпаться.

Зато сводить Ивана на Красную площадь стоило обязательно. Вчера он на неё только мельком глянул. Кстати, в ГУМ надо бы снова заскочить. Я решил купить там хороший фотоаппарат. Тогда поездка по Москве для Ивана станет по-настоящему незабываемой.

Этот план я и изложил другу.

—А Мавзолей? — обиженно уточнил Медведь. — Валь, мы что, к Ильичу не пойдём?

Я чуть себя в сердцах по лбу не стукнул. Как я мог забыть, в каком времени живу! Для советского человека этой эпохи побывать в столице и не отстоять очередь к вождям считалось чуть ли не святотатством. Через несколько лет Сталина ночью тайно вынесут и захоронят у Кремлёвской стены. Пока же на гранитном монолите красуется общая надпись «ЛЕНИН СТАЛИН». И лежат они там оба, плечом к плечу, в стеклянных саркофагах.

Делать нечего, в пять утра на моей «Победе» мы выехали в центр Москвы. Я припарковался неподалёку от наземного вестибюля метро «Имени Кагановича». Заперев легковушку, мы поспешили пешком в сторону Александровского сада.

Я, наивный, отчего-то думал, что в такую рань мы окажемся в рядах первых. Какое там! Очередь из желающих поклониться вождям уже змеилась по аллеям чуть ли не до самых Боровицких ворот.

Ещё минут через десять подошедший милиционер объявил, чтобы больше не занимали, и принялся отсекать вновь прибывающих. Насколько я понял, люди в начале этой гигантской очереди дежурили здесь чуть ли не с прошлого вечера. Ну, лето, август, погода благоволила — почему бы и не перекантоваться на свежем воздухе ради такого дела.

Первые часа полтора мы все тупо топтались на месте, ёжась от утренней прохлады. Иван принялся негромко расспрашивать народ: знает ли кто, во сколько открывают Мавзолей? Версии строились самые разные. Заезжий командировочный уверял, что в девять утра. Но старожилы уверенно заявляли, что в десять. Одна дама с мальчишкой лет десяти доказывала, что в восемь. В любом случае на часах не было и семи, солнце только-только начинало пригревать.

Около девяти часов, под торжествующий взгляд того самого командировочного, мы наконец-то начали движение. Пошли довольно бодро. Правда, как оказалось, радовался я рано: всю нашу гигантскую человеческую реку просто выпустили из сада на Красную площадь, чтобы снова затормозить до официального времени открытия.

Зато стоять здесь было как-то веселее. По площади ходил самый разный народ: то школьники группами, то нарядные передовики производства с начищенными орденами на лацканах. Нашу очередь отделили специальным переносным заборчиком, и бдительные милиционеры строго следили, чтобы никто посторонний не подходил со стороны.

Наконец часы на Спасской башне пробили десять раз, Мавзолей открылся, и очередь снова пришла в движение. Я уж было обрадовался, что ещё полчаса — и мы завершим этот квест, но тут людской поток опять остановили. На площадь въехали чёрные представительские ЗИСы: прибыла какая-то важная иностранная делегация, и их запустили вперёд без всякой очереди.

Делегация благополучно убыла. Мы протопали ещё минут пять и снова встали — на сей раз дорогу перекрыли, чтобы пропустить группу пионеров.

Ещё спустя час мы наконец подошли к самому входу в Мавзолей.

— Выньте руки из карманов. Головные уборы снять. Проходить молча, не задерживаясь, — монотонно чеканил милиционер, прежде чем запустить нас вовнутрь.

Очередь медленно двинулась вниз по ступеням. В самом зале часовые у саркофагов то и дело поторапливали людей жестами, не давая остановиться ни на секунду.

— Похож… — доносились со всех сторон шепотки посетителей. — Точно он. Прямо как живой…

Надо сказать, освещение здесь подбирали действительно грамотные специалисты. Я точно знал, что оба вождя лежат в стеклянных саркофагах, но хитрый наклон граней полностью убирал любые блики. Возникало полное ощущение, что они покоятся в открытых гробах, прямо на красном шёлке. По поводу мнения, что Ленин «похож», я с народом согласился.

Отдав дань почести вождям, мы вышли к кремлёвской стене. Иван шёл молча, под глубоким впечатлением, прижимая к боку кепку.

Мне вообще-то куда-то ещё двигаться уже совершенно не хотелось, ноги гудели. Но в ГУМ мы всё-таки зашли — жутко хотелось пить, да и купить по паре знаменитых пирожков с мясом не мешало. Кто же знал, что мы столько времени проведём в этой очереди.

Перекусив и немного придя в себя, я изложил другу дальнейший план:

— Иван, сейчас идём в секцию фототоваров, покупаем фотоаппарат и всё, что к нему прилагается. Относим коробки в машину, возвращаемся на Красную площадь, отснимем всю плёнку до последнего кадра и только после этого едем домой.

— Плёнку-то зачем всю сразу тратить? — не понял он один пункт.

— Затем, что я не профессиональный фотограф, — пояснил ему. — Надо бы попрактиковаться. Если сегодняшнюю плёнку испорчу при проявке или с экспозицией промахнусь, то завтра учту все ошибки и сниму нормально.

Медведь возражать не стал. Даже для его богатырского организма стояние на брусчатке оказалось утомительным, так что он с радостью согласился перенести остальной осмотр Москвы на следующий день.

Глава 8

Секция фототоваров в ГУМе меня приятно порадовала отсутствием очереди. Скорее всего, это было обусловлено тем, что товар специфический и недешёвый.

Продавец, молодой парень в синем халате, лениво протирал стекло витрины, но стоило мне подойти и заявить, что мне нужен лучший аппарат и полная лаборатория под ключ, как он мгновенно переключился.

— Раз для серьёзного дела и в средствах не стеснены, купите вот этот, — парень извлёк из-под стекла фотоаппарат. — Новенький «Зенит-С». Красногорский завод. Зеркальный!

Я повертел в руках, делая вид, что разбираюсь.

— Берём, — кивнул я. — И к нему сразу десяток кассет, а также коробку плёнки. Плюс штатив.

Иван за моей спиной только крякнул, глядя на то, с какой лёгкостью я расстаюсь с такими суммами. И это только начало. Для домашней фотолаборатории мне требовался полный комплект.

— Теперь по оборудованию, — продолжил я. — Фотоувеличитель «Ленинград», два бачка для проявки плёнки. Фонарь с красным стеклом. Пять эмалированных кювет под растворы размера тридцать на сорок. Большой мерный цилиндр, термометр для контроля проявителя и пинцеты. Фотобумагу.

Продавец едва успевал записывать, выуживая из-под прилавка коробки.

— А сушить как изволите? — спросил он. — По-старинке, к окнам прикатывать будете? Фотобумага «Унибром» сейчас капризная пошла…

— Никаких окон, — ответил ему. — Оформляйте электроглянцеватель и резиновый валик к нему. Химию тоже давайте: три килограмма чистого тиосульфата натрия для фиксажа, отдельно метол и гидрохинон в порошках для проявителя. И весы аптекарские с разновесами не забудьте.

Через двадцать минут прилавок был завален коробками, свёртками и банками с реактивами. Продавец дал мне несколько пояснений насчёт фотоаппарата, даже показал и сам заправил плёнку. Инструкцию я быстро пролистал и решил, что нужно всё пробовать на практике.

Нагруженные словно верблюды, мы с Иваном отволокли всё это к автомобилю и загрузили на заднее сиденье. Забрал я с собой один фотоаппарат для первой тренировки.

Снова вернулись на Красную площадь, и я начал пробовать снимать друга на фоне Кремля. Иван вытянулся по стойке «смирно», изобразив на лице полную серьёзность.

— Да расслабься ты! — раскритиковал я, ловя его лицо в видоискатель. — Улыбнись!

Улыбку он изобразил, но пока я не щёлкнул, Иван даже не дышал.

— Теперь давай режимы проверять, — не дал я ему покинуть место, взводя рычажок для следующего кадра. — Продавец говорил, если открыть диафрагму побольше, например, на четыре, а выдержку сделать покороче, то задний план размоет. Проверим. Повернись боком, посмотри на Исторический музей… Попробую ещё на длинной выдержке.