Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 12

Вроде бы правда. Только когда мы стали выставлять на стол свой ужин, думаю, у дядек возникли кое-какие вопросы. Не думаю, что в том ресторане их кормили так же сытно.

Бабушка, прекрасно зная аппетиты Медведя, расстаралась. Конечно же, была обязательная курочка в дорогу. Варёные яйца, пирожки — сладкие, с капустой, с мясом. Отдельно был упакован лоточек с малосольными огурцами, фаршированными синенькими, между двух тарелок были сложены жареные кабачки с чесноком. Плюс обязательная зелень с нашего огорода, варёная картошечка в стеклянной банке и в такой же таре вареники с творогом. К этому добавились спелые помидоры и несколько сладких перцев. Бабушка ещё хотела положить жареные баклажаны, но не нашла подходящей посуды, а трёхлитровый баллон я брать с собой категорически отказывался.

Медведь, оглядев выставленную на стол еду, довольно потёр руки.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь можно и покушать.

----------------------------

*В мае 1956 года Минвуз СССР издал жесткое Постановление «О мерах по улучшению производственной практики студентов высших учебных заведений». Документ требовал прекратить «экскурсионный» характер практик: студенты теперь были обязаны работать на реальных рабочих местах с полной нагрузкой. Без отработки практики перевод на старший курс не подписывался.

Глава 6

Москва встретила нас типичным вокзальным шумом и летящей из репродукторов бодрой маршевой музыкой. Иван, крепко сжимая в каждой ручище по тяжёлому чемодану, завертел головой, ошарашенно оглядывая этот столичный масштаб.

— Ну и силища… — наконец выдохнул он.

— Спокойно, Медведь, держись за мной, — ухмыльнулся я. — Дорогу знаю. Нам на электричку.

Снова я порадовался тому, что рано утром весь поток пассажиров движется в другую сторону, и электрички в это время практически пустые. До Борькиного дома мы добрались минут за сорок. Бабушкин в пятьдесят шестом году имел уютный, полудачный вид, утопая в зелени деревьев.

Как Борька и обещал в письме, дома его не оказалось — съёмки на «Мосфильме» отнимали у него всё время. Но ключ был на месте, и в дом мы попали без проблем.

— Ну, располагайся, — скомандовал я Ивану. — Будем хозяйничать.

Первым делом мы стали выгружать продукты в «ЗИС-Москва». Обычный домашний холодильник Иван раньше не видел. Сложив в него продукты, он надолго застрял возле агрегата, пытаясь в узкую щель между дверью и корпусом уловить тот момент, когда лампа внутри холодильника гаснет.

Я же, осмотрев Борькины скромные запасы, решил приготовить царский ужин. Поручив Медведю провести уборку на кухне, поспешил в местный рынок. Бабушка, конечно, порывалась дать с собой ещё ведро картошки. Но я отказался, разумно рассудив, что проще купить на месте, чем тащить на своём горбу.

До рынка я дошёл быстро, прекрасно помня по прошлому визиту, где он располагается.

Народу было не особо много, всё же будний день, а не выходной, но основные продукты имелись в наличии. Картошку я взял сразу по рублю за килограмм. Торговаться не стал, просто заплатил и пересыпал добычу в брезентовую сумку. После купил то, что требовалось для борща. Единственное, чего не взял, так это сметану. Тётка, торговавшая ею, ни в какую не отдавала, требуя взамен такую же тару. Я же пришёл на рынок без банки, совершенно позабыв о таких нюансах. И всё потому, что дома рынок давно не посещал. Раньше ходил с бабушкой, но в последний год эта обязанность легла на сильные плечи Ивана.

Мясо тоже пришлось поискать, на рынке его не было, а в обычный продуктовый магазин я сам не видел смысла идти. Там разве что суповой набор можно купить. Наконец мне подсказали нужное направление, и я направился к «Магазину Потребкооперации». Очереди здесь не наблюдалось, зато на прилавке красовался приличный выбор.

— Чего желаем, молодой человек? — обратился ко мне продавец. — Есть отличная свиная грудинка. Говядина, край — пальчики оближешь.

— Мне бы вырезку. Килограмма два, — ответил я. — И говядины на борщ.

Цены здесь, конечно, кусались — почти в два с половиной раза больше, чем в госторге. Для простого работяги — грабёж среди бела дня. Но деньги у меня имелись.

Нагруженный покупками, я поспешил обратно к Борькиному дому. Когда я вернулся с полными сумками, Иван, уже оставивший в покое холодильник, с энтузиазмом драил пол.

— Ну что, Медведь, принимай продукты! — прервал я его нужное занятие. — Сейчас мы этому Подмосковью покажем, как ужинают на Кубани.

— Ого, Валька… Это ж сколько ты отвалил? — оценил он шмат свинины.

— Меньше считай, больше чисти, — усмехнулся я, выкладывая картошку.

Озадачив Ивана, я начал шарить по шкафам. Как я и предполагал, Борис той посудой, что я закупил в прошлом году, почти и не пользовался. Казан выглядел как новенький. В нём я и собирался приготовить мясо с картошкой. Сразу побольше, чтобы хотя бы на два дня хватило. Хотя… с Медведем не стоило на такое надеяться.

Начал я, конечно, с борща, поставив вариться мясо на бульон. Иван, узнав, что сметаны к нему не будет, подхватился, отмыл банку из-под вареников и помчался на рынок. Скорее всего, купил он сметану у той же тётки, которая отказала мне. Попутно друг завернул в хлебный, где кроме булки белого приобрел килограмм пряников к чаю.

Кстати, борщ у меня получился отменный. Зелень с нашего огорода пусть немного подвяла, но на вкус это не повлияло. Иван был до глубины души поражён моими поварскими способностями. Да и чего там сложного? Или это мне так кажется с высоты моего истинного возраста. Однако Иван, любитель основательно покушать, после обеда стал готовить мясо с картошкой в казане сам, под моим чутким руководством.

Мы как раз управились, когда дверь распахнулась, и на пороге появился уставший, но довольный Борька. Засияв радостной улыбкой, он завопил:

— Ну ни черта себе! Я думал, ко мне друзья приехали, а ко мне, похоже, целая скатерть-самобранка пожаловала!

И тут же Борька бросился обниматься.

— Мой руки, — скомандовал я. — Всё уже готово, тебя ждём. Ванька уже похудел в ожидании.

Борька, продолжая сияя как начищенный самовар, бросился к рукомойнику, на ходу расспрашивая нас про Краснодар, Ваську, бабушку и наши институтские дела. Его усталость испарилась без следа.

Разговор поначалу шёл легко. Мы слушали рассказы Борьки об учёбе во ВГИКе, о пробах в кино и самих съёмках. Не такое это простое дело, как кажется с экрана. Уже за чаем, поедая чудом сохранившиеся бабушкины пирожки с абрикосами и купленные Иваном пряники, Борис вдруг спросил:

— Валь… А к вам там, в Краснодаре… отец мой не приходил? Ну, может, искал меня, спрашивал?

Я посмотрел на Борьку и покачал головой. Глупая, отчаянная надежда. Чтобы нормально жить и учиться, Борис публично отказался от отца. Он сделал то, что требовала система, но любить отца не перестал.

— Не приходил, Борь, — ответил честно. — Ему же ещё пять лет сидеть.

— Я знаю, знаю… — Белов вздохнул, уставившись в окно. — Просто сейчас в Москве только об этом и шепчутся. После Двадцатого съезда политических из лагерей пачками выпускать начали. Реабилитируют. Вот я и подумал… а вдруг он уже на свободе? Вдруг живой?

— Борь, ты сам подумай, — продолжил я. — Даже если его отпустили, как он тебя найдёт? Мать в лагеря ему не писала, место, где вы жили в Краснодаре, он не знает, а старого адреса у вас больше нет, квартиру ведь сразу конфисковали.

— Да… конфисковали, — подтвердил Борька и сам же продолжил: — Спросить ему не у кого. Сослуживцы отца при встрече с мамой на другую сторону улицы переходили, соседи глаза прятали. Ни одна сволочь ведь не скажет ему, где его сын и жива ли жена.

— Ладно, Боря, — решил я сменить больно уж грустную тему. — Ты мне лучше скажи, как там песня наша?

— Хорошо, наверное, — снова помрачнел Борис. — Обещали для Всесоюзного радио её записать. Песня отличная, на режиссёрском совете в марте её сразу одобрили. Благодаря ей мне ведь эту роль Гриши дали. Но потом Рязанов сказал, что она слишком жёсткая по ритму. Выбивается из общей музыкальной темы. В общем, боюсь, выкинут её. Вместо неё хотят вставить песню для девичьего трио. У Лепина, оказывается, есть готовая.