Линия иной судьбы 4 (СИ), стр. 11

У Ивана Михайлова был свой путь — понятный, надёжный и сытый по советским меркам. А у меня — свой. И если Иван собирался карабкаться по горам, то мне предстояло карабкаться по лестнице ведущей на другие высоты.

Наступил июнь, превративший мою жизнь в сплошной марафон из зачётов, экзаменов и бессонных ночей. Я сдавал экстерном сессию сразу за второй курс, чтобы в сентябре выйти на третий.

Почву для этого подготовил заранее. Ещё зимой я закрыл технический английский и начертательную геометрию, историю КПСС, математику и неорганическую химию. Собственно, с теми предметами, что я изучал в техникуме, проблем не возникло. Хорошо иметь «взрослые мозги» и не лениться. Да и база техникума основательно мне помогла.

В день, когда я сдавал последний экзамен по ПАХТу, в коридоре у кафедры меня перехватила Сидоркина. Комсорг стояла, прижав к груди стопку ведомостей первого курса, и явно с трудом сдерживала возмущение.

— Жериков, это правда? — задала она странный вопрос. — Декан лично подписал приказ? Ты что, с сентября на третьем курсе?

— Правда, Аня, — не стал я скрывать.

— Но как так можно?! — Сидоркина аж задохнулась от праведного гнева. — Коллектив первого курса только-только сплотился в походе! Мы на тебя рассчитывали, планировали привлечь к общественной работе, а ты… Ты просто индивидуалист, Жериков! Оторвался от коллектива, выбил себе особые условия! О науке он думает! А как же комсомольская сознательность? Как же товарищи? Декан вообще понимает, что рушит воспитательную работу на курсе?!

Я посмотрел на её пылающие щёки и искреннее, глубокое непонимание в глазах. Даже не злился на эту комсомолку. Для Анны мир делился на чёрное и белое, правильное и неправильное. Никаких полутонов эта девочка не знала.

Да и откуда им было взяться, полутонам? Сидоркина была из той категории советских детей, чьё детство прошло тихо и спокойно. Хорошая, правильная семья. Её отца сталинские репрессии тридцатых годов обошли стороной. В сорок первом он ушёл на фронт, но не сгинул, а прошёл войну достойно, вернувшись домой с орденами. Сама Анечка жила глубоко в тылу. Она не знала, что такое просыпаться от воя сирен под бомбёжками, не мыкалась неделями в завшивевших эшелонах, не слышала презрительное в спину: «Эвакуированные».

В Краснодар их семья переехала уже после войны, когда город очистили от руин. Отец Анны сразу получил хорошую номенклатурную должность — кажется, возглавил один из ведущих цехов на станкостроительном заводе имени Седина. К их дому по утрам подкатывал служебный автомобиль с личным шофёром. Анечка росла образцовой пионеркой, исправно собирала металлолом, а каждое лето гарантированно проводила в лагерях на Черноморском побережье, привозя оттуда грамоты за примерное поведение. Жизнь к ней была ласкова и предсказуема.

И самое главное — она с детства видела прямую связь между правильным поведением и тем, как хорошо всё вокруг складывается. Хорошо учишься, честно выполняешь поручения, участвуешь в общественной работе — получаешь путёвку, грамоту, уважение. У взрослых за добросовестный труд появляются должности, машины и хорошие квартиры. Для неё это был не лозунг из газеты, а устройство мира, которое Анна наблюдала каждый день.

Поэтому она искренне верила: комсомол и партия знают, как правильно, а тот, кто выбивается из общего строя, скорее всего, просто не понимает своего счастья. Никакой корысти в этом убеждении не было. Она действительно так считала.

Могу заранее выдать всё, что её ждёт впереди. После института она будет работать где-то на хорошей должности. Выйдет замуж за такого же правильного парня. Народит парочку детишек, муж получит от государства трёхкомнатную квартиру. Дальше будет доступ к дефициту, дача и мелкие семейные хлопоты. К девяностым она подойдёт с полным непониманием того, отчего это всё вдруг приключилось. Ведь хорошо же жили!

Мой прыжок через ступеньку, благословлённый деканатом, ломал её ровную картину мира.

— Товарищи остаются товарищами, Аня, — спокойно ответил я, обходя её. — Просто у каждого своя скорость. Увидимся на институтских вечерах.

Вырваться из Краснодара сразу после моих досрочных экзаменов, конечно, не получилось. Едва поток закончил июньскую сессию, институтскую братию накрыла обязательная производственная практика.* Минвуз выкатил новое постановление «О мерах по улучшению производственной практики студентов». Лавочку с фиктивными отметками прикрыли. Отныне каждый обязан был отпахать полную смену на реальных рабочих местах. Без этого не переводили на следующий курс.

Меня от этой практики декан уберёг, официально оформив по линии НИРС прямо на кафедре, где мы с доцентом Ковалёвым весь июль доводили до ума нашу технологию по полиэтилену. Формально это считалось практикой, только вместо цеха мне досталась полуподвальная лаборатория. В общем, тоже «производство», только наше производство пока помещалось на столе.

А вот Ивана в составе группы виноделов на целый месяц заслали на Таманский полуостров. Его практика была без всяких кавычек. Емкости, насосы, шланги, виноматериал и полный рабочий день на ногах.

Домой он вернулся только к первому августа — загорелый и насквозь пропитавшийся запахом винного сусла. Работал он в знакомой мне станице Старотитаровской. И не он один. Группа из пяти студентов проходила практику там же. С собой вина Медведь тоже приволок, чем сразу и похвастался.

— Нас с ходу кинули на очистку ёмкостей и перекачку прошлогоднего виноматериала, — рассказывал Иван.

Я невольно усмехнулся. Вот она, настоящая студенческая практика. Пока я весь июль выслеживал воду в сухом азоте, Медведь отмывал винные ёмкости и таскал шланги. Впрочем, жаловаться ему было явно не на что.

— И как там сейчас? — спросил Васька, устало потирая глаза после работы на ЗИПе. — Попил винишка-то будущего соцреализма?

— Не то слово, Васятка, не то слово! — заверил Медведь и разлил тёмно-красное вино по трём гранёным стаканам. — Вот, привёз вам из Старотитаровской. Завгар лично выделил за ударный труд.

Вино оказалось потрясающим — терпким, пахнущим настоящим таманским виноградом. Много я пить не стал, да и Василию напомнил, что ему завтра на завод. Иван предложил оставить половину и взять с собой в Москву, чтобы побаловать Бориса.

— Он не пьёт, — поспешил с пояснением Васька.

— Чего так? — удивился Медведь.

— Болезнь какая-то, приступы начинаются, — охотно просветил Татаринов.

Я же скромно промолчал, не развивая эту тему. Зато просветил Ивана: билеты на поезд у меня уже на руках, послезавтра выезжаем.

Борька писал, что всё лето будет занят на съёмках фильма. Пояснил на всякий случай, куда ключ от дома спрячет. Так что добираться до дома будет сами, он нас не встретит. Но дорогу я знал хорошо.

В качестве подарков мы везли Борису кубанские дары сельского хозяйства — абрикосы, вишню, помидоры. Всё это было непросто упаковать, но я справился. Бабушка дала домашнего сала, я купил ещё копчёной рыбы. В багаж отправилась и бутылка ароматного, пахнущего семечками подсолнечного масла. Для студента ВГИКа, пашущего на «Мосфильме» без выходных, такая посылочка с юга должна была стать настоящим подарком.

У Медведя по поводу Москвы имелись свои планы. Он хотел немного погулять по столице, посмотреть город, а заодно решить одну очень важную для себя проблему.

— Ты мне лучше скажи, Валька, — посмотрел Иван на свои старые армейские сапоги. — Ладно пиджак, его в ателье по фигуре пошить можно. Отыщем ли мы в Москве приличные гражданские туфли сорок пятого размера? Я в Краснодаре все магазины обошёл — на меня только калоши резиновые лезут да рабочие сапоги.

— Не дрейфь, Медведь, — хлопнул я друга по плечу. — Найдём. Москва она большая.

На этой оптимистичной ноте мы и закончили сборы.

Поездка в этот раз разительно отличалась от прошлогодней. Со мной был личный телохранитель, и за сохранность денег я не переживал. Из купе мы выходили по очереди: один постоянно оставался возле багажа. Повезло ещё, что с нами ехали тоже мужчины — два каких-то скучных партийных товарища. Выходить в коридор, чтобы дать возможность переодеться, не требовалось. С соседями мы вежливо познакомились, но ни в какой ресторан с ними не пошли, отговорившись тем, что студенческая стипендия подобных разносолов не предполагает.