Митяй (СИ), стр. 7

А Потапов подошёл ближе к моей полке:

— Дмитрий?

— Жуков Дмитрий Анатольевич, — тут же отозвалась за меня тётка.

Милиционер кинул на неё мимолётный, изучающий взгляд:

— А сам он говорить не может?

— Могу, — просипел я, с трудом проталкивая воздух.

— Что хрипишь? Простыл, что ли, в дороге? — вполне участливо спросил милиционер.

— Д-душил, — я убрал руку от шеи, где, по всей видимости, уже начали наливаться налитые темной кровью синяки. От проклятого заикания горло разболелось ещё сильней.

— Ах ты ж, мать твою! — ахнул Потапов, слегка пнув носком сапога рецидивиста. — Совсем охренел! На детей кидаешься!

— Товарищ милиционер, — укоризненно посмотрела на старлея тетка.

— Извините, гражданка, — полное красное лицо стало почти бордовым. Его же так удар хватит.

— Пёс он бешеный, а не ребёнок! — выплюнул Алмаз одновременно с теткой, пытаясь расслабить скрученные за спиной руки.

— С ним второй б-был, — скривился я. Каждое выдавленное слово отдавалось резкой болью в затылке.

— Так что же ты молчал⁈ Узнаешь его, если увидишь?

— Не спрашивали. Узнаю, — кивнул я.

Скользнув с полки вниз, я жадно приник к чьему-то оставленному на столике стакану в красивом узорном подстаканнике с остывшим чаем. Сделал несколько больших глотков, смывая горечь и сушь.

Урка зло клацнул зубами прямо возле моей ноги, явно решив напугать напоследок: — Освобожусь — кончу, щенок! — прошипел он с ненавистью.

Только бояться какой-то мразей мне не хотелось совершенно. Я, слегка оскалившись, склонился над ним. И в этот момент смотрел на бандита вовсе не тринадцатилетний пионер Митя Жуков, а опытный снайпер Сергей Пахоменко, у которого за спиной было солидное личное кладбище:

— Б-буду ждать, — тихо прошептал ему я на ухо. — Обязательно п-приходи.

Паша от неожиданности дернулся, судорожно пытаясь отодвинуться подальше к перегородке.

— Точно бешеный… — выдохнул он, заметно побледнев и глядя на меня неожиданно испуганными глазами.

— Парень, оставь его, — слегка потрепал меня по плечу милиционер. — Он своё теперь получит по полной программе. Пойдём. Второго по вагонам поищем, пока не смылся.

— Никуда он не пойдёт! — снова решительно вступила в разговор тётка Зина. — Он и так из больницы только-только выписан!

И тут же ей активно поддакнула молчавшая до сих пор Полина:

— Ишь чё удумали! Мальчишку с собой тащить! Ворюг по поезду ловить!

Потапов растерянно посмотрел на спорящих женщин. Я аккуратно дёрнул его за рукав форменного кителя:

— П-пойдём-те, — получилось опять с запинкой. Ну не привык я ещё выкать всем подряд, как полагается тринадцатилетнему воспитанному советскому ребёнку. — Т-тёть Зин, надо, — твердо посмотрел я на молодую женщину, в глазах которой плескалась неподдельная, почти материнская тревога за меня. Повезло мне здесь с родственницей. Интересно, почему у нее своих детей нет? Или есть? Мы ведь практически и не общались. Она занималась бумажками, а я самокопанием. Надо исправляться. Не сейчас. Не в поезде, точно. Будет еще время.

Пока она возмущенно ловила ртом воздух, двинулся по коридору в ту сторону, куда ранее завалился молодой сообщник. Вряд ли, чтобы быстро убежать, тот перепрыгивал через лежащий чемодан и толпу. Валил куда быстрее.

Вспомнив еще об одном деле, я резко остановился и показал пальцем на пол под полку:

— Т-там нож его д-должен быть.

— Так он ещё и с ножом на тебя лез⁈

Я молча кивнул.

— М-да, — качнул головой старлей. — Соколов! — громко крикнул он напарнику.

— Здесь, товарищ старший лейтенант! — тут же показалось из соседнего отсека лицо сержанта.

— Тут где-то нож этого ухаря валяется. Найди быстро. Только руками не хватай, понял? Чтоб отпечатки пальцев не стереть.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! — зная, что перед этим сильно проштрафился, Соколов проявлял недюжинное служебное рвение и энтузиазм. Мы ещё не успели дойти до конца вагона, а молодой милиционер уже вовсю ползал по грязному полу, заглядывая под полки.

Дальнейший осмотр поезда производили деловито и быстро. Потапов коротко представлялся, осматривал каждое купе и плацкартные отсеки, а я пристально вглядывался в лица пассажиров, отрицательно мотая головой и искренне удивляясь, как невероятно быстро разнеслись по поезду самые дикие слухи. Причём уже через два вагона от нашего обсуждали не банальную кражу чемодана с документами, а зверское убийство. Якобы убили молоденького милиционера, которого всем было: «Ой, как жалко-то, совсем ещё мальчишка!». И что в поезде орудует огромная банда рецидивистов, поэтому никому не разрешают отходить со своих мест и даже в туалет не пускают.

Стоило мне и Потапову появиться в дверях очередного вагона, на нас тут же набрасывались с взволнованными вопросами. Вернее, набрасывались на старлея, а на меня особого внимания никто не обращал. Кому интересен обычный тринадцатилетний пацан? Только под ногами крутится у серьёзных взрослых людей!

Попутно милиционер потихоньку пытался расспросить меня про жизнь. Я отвечал скупо, максимально односложно. Вовсе не потому, что пытался что-то скрыть. Просто было реально тяжело говорить, каждый звук отдавался пульсирующей болью в распухшей гортани.

— Откуда едете-то?

— Из Смоленска.

— В гости к тётке направляешься?

— Жить.

— Во как… А родители что же?

— П-погибли.

— Извини, парняга, — по голосу старлея действительно чувствовалось, что ему стало неудобно за то, что задел больной для ребёнка вопрос. — А заикаешься отчего? Сперепугу, что ли?

— К-к-контузия.

Он резко остановился прямо посреди коридора и внимательно посмотрел на меня.

— Это где ж тебя так прижало?

— Д-дома. Т-тётка расскажет, — я невольным движением провёл рукой по шее, где до сих пор ощущалась стальная хватка твердых и сильных как клещи пальцев бандита.

— Извини. Не подумал, — смутился Потапов. — Меня вот тоже в сорок четвёртом контузило, — он грустно и как-то виновато улыбнулся, поправляя фуражку. — Под Радомом. Город такой в Польше, слыхал? Я же двадцать шестого года рождения. Весной призвали, короткая учебная рота и сразу на фронт. А там… — он досадно махнул рукой, — в первый же день шальным снарядом прикрыло. Вот и получилось: на фронте вроде как был, а толком повоевать и не повоевал. Обидно было тогда — страсть! А сейчас сижу, думаю — повезло ведь…

Старлей своим незамысловатым рассказом просто пытался меня по-человечески поддержать. Как умел. По-человечески. Судя по всему, мужик он был добрый, простой и весьма компанейский.

Вот мы и дошли до самого последнего вагона. И опять абсолютно без результата.

— Ты точно его не пропустил? — нахмурился Потапов, осматривая последних пассажиров.

— Т-точно.

Старший лейтенант открыл тяжелую дверь в последний прокуренный тамбур и сходу грязно, сочно выругался. Я выглянул у него из-за спины и сразу увидал открытую настежь, хлопающую на ходу дверь.

— Ушёл, гад! На ходу спрыгнул! — Старлей досадно посмотрел на меня. — Эх, паря. Что ж ты раньше-то про второго не сказал?

Я лишь молча пожал плечами. А правда — чего я молчал? Да, растерялся! Как самый настоящий пацан! Коим, собственно, по текущему возрасту и являюсь сейчас. Потому что прежний Сергей Пахоменко такой глупый косяк никогда бы не упорол. И не заливался бы сейчас краской перед этим добродушным старшим лейтенантом. И как научиться переключаться между двумя личностями? Или меня так и будет теперь колбасить туда-сюда всю оставшуюся жизнь?

— Ладно, проехали. Пойдём обратно, — хлопнул меня по плечу Семён Игнатьич. — Ты всё равно молодец, Димка. Самого Пашу Алмаза взял! — он весело и искренне хохотнул. — Пионер! Да ему же теперь с такой «славой» в лагере вообще житья не будет! Свои же прохода не дадут.

Глава 4

Ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным. Истина старая, затертая до дыр, но работающая безотказно, как автомат Калашникова. Вот и нас с тетей Зинаидой эта суровая житейская мудрость стороной не обошла. И если я сейчас расплачиваюсь за собственные рефлексы и привычки, намертво въевшиеся в подкорку за мою прошлую жизнь, то добрая женщина оказалась виноватой без вины. Пошла, так сказать, прицепом к своему непутевому малолетнему племяннику, который не сообразил, что лучше бы ему не лезть на рожон и мирно сопеть на полке, пока матерые жулики обкрадывают соседа по купе.