Митяй (СИ), стр. 48

— Ай, — махнул рукой хозяин, — напарник уехал уже. А за вами скоро автобус приедет. Наш, колхозный. До Зимихи отвезёт.

— А дядя Миша где?

— Вокруг своей колымаги кружится, где ему быть? — неодобрительно качнул головой дядька Степан.

— Хорошо, — я опустился на свободный край лавки. Несмотря на головную боль, мне было действительно хорошо. — Конец простой: пришёл тягач, и там был трос, и там был врач, и ЗИС попал куда положено ему, — пропел я себе под нос.

— Чего-чего? — раздался рядом звонкий Светкин голос.

— Ничего. Так. О своём.

— А-а-а. Ну, если о своём, — с хитрой усмешкой сверкнула в меня глазами девочка.

Спустя час за нами приехал автобус. Тепло попрощавшись со своими спасителями, мы расселись по местам и уже без приключений доехали до Зимихи.

Дом оказался совсем холодным, выстуженным. Но, несмотря на это, на душе было тепло. А печку… Печку я растоплю. Долго, что ли⁈

Понравилась книга? Поддержи автора лайком и комментом. Обратная связь — это очень важно и нужно. Приятно чувствовать, что твоя работа нужна читателю.

Глава 20

После нашего возвращения из Барнаула школа, хотя, скорее даже вся Зимиха, ещё неделю бурлила впечатлениями. Родители гордились своими чадами, принявшими участие в поездке и концерте, односельчане зазывали ребят в гости, чтобы послушать их рассказы о краевом центре, параде, демонстрации и последующем выступлении в настоящем театре.

Само путешествие всё больше обрастало фантастическими подробностями. Где сначала нам жал руку товарищ Пысин, а потом, спустя несколько дней, уже лично Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв. На самом деле даже Александр Васильевич Георгиев, заглянувший к нам за кулисы, руки никому не жал. Похвалил на словах, пообещал что-то Тачке и умотал обратно праздновать.

Наша с Василием пробежка по ночной степи тоже приобрела джеклондоновские мотивы, в которых мы, пробиваясь через пургу, сначала убегали, а потом и отбивались от стаи голодных волков. Заблудились и еле вышли к жилью. И много ещё всякого разного, о чём даже рассказывать смешно. И никакие уверения, что всё было совсем не так, односельчан не устраивали. Народу нужно было развлечение, и народ его получил.

Слава КПСС и товарищу Ленину, к середине ноября ажиотаж спал, и жизнь наконец-то вошла в своё тихое размеренное русло. Встать пораньше, подтопить печку, собраться в школу, отучиться, вернуться из школы, опять затопить печку, сделать уроки, лечь спать. Ну, ещё пожрать, да домашние дела поделать, а их в своём доме всегда хватает, даже зимой. Хорошо ещё снегопадов обильных пока не было. Так-то, как рассказывали тётка и одноклассники, тут по самую крышу дома заметает. Порой с утра приходится откапываться, пробивая в сугробах узкие коридоры.

Зато у меня появилась мечта. Далекая, кристальная, почти недостижимая. И опять, зараза, туалетная! Как-то не складывается у меня в этом времени с естественными потребностями. Как я совсем недавно радовался новому сортиру! Как гордился специально сколоченной скамеечкой с самодельным деревянным, тщательно отшлифованным моими слабыми, слегка корявыми детскими ручками стульчаком! Зря! Зачем мне этот стульчак, если при минус тридцати пяти к нему примерзает задница и не только, блин⁈

Таких тягот и лишений я даже в армии не переносил. Где ты, мой городской, тёплый, уютный, пахнущий морским бризом и лавандой туалет с рулончиком мягкой, трёхслойной, ароматизированной бумаги, со смываемой втулкой, между прочим⁈ Теперь вместо тебя деревянный скворечник, к которому надо пробиваться, кутаясь в телогрейку, как Герда к своему Каю сквозь снежные заторы и бьющие в харю суровые алтайские ветра. Ну, или, как альтернатива, железное ведро в сенцах. Теплее, быстрее, но пахучее!

И вопрос-то решаемый, в принципе. Сделать летом тёплую пристройку, выкопать нормальный септик, скважину пробурить… Нельзя! Односельчане не поймут! Окрестят буржуем и, как минимум, перестанут здороваться. Нафиг! Придётся терпеть. Глядишь, привыкну. Вон, одноклассники же никакого дискомфорта не испытывают. И я справлюсь! Я же пионер, будущий комсомолец!

Ладно, это я так, впадаю в зимнюю меланхолию. Авитаминоз и всё такое прочее. Просто Мите скучно. Даже не знаю, что со мной происходит. Совсем недавно хотел покоя и стабильности, и вот они ко мне пришли, а я недоволен. И вроде нормально всё в жизни. Учёбу подтянул — если не круглый отличник, то где-то близко. Литература и история никак не даются.

Ну не заходит мне марксистско-ленинский подход к классикам и историческим процессам. С мыслями своими крамольными я, конечно, к учителям не лезу. Но они, видать, чувствуют мой скепсис и оценки занижают. Особенно обидно, что литературу-то у меня как раз таки Зиночка и ведёт — тётя моя любимая. Смотрит на меня так укоризненно и рисует трояки!

Ну, а с историком я как сцепился на первом уроке, сдуру, начав доказывать, что декабристам на крестьян было с высокой колокольни, так дальше и не пошли отношения. В общем, как говорила молодёжь в далёком теперь двадцать первом веке: «Жизнь — боль». Но тут я сам виноват. Незачем было со своим уставом да в чужой монастырь. Раз партия считает, что декабристы разбудили Герцена, а тот, в свою очередь, перебудил из Лондона всех остальных, то кто я такой, чтобы это оспаривать?

Чай, в Кремле не глупые люди сидят! Один Никита Сергеевич чего стоит! Вернее, не один. Их там много. Вон как карту лихо перекроили. И да, оказывается, Крым-то не Хрущёв Украине передал. Там все отметились. А подписал, так и вовсе, товарищ Ворошилов. Но как-то вот потом Климент Ефремович в сторону отскочил, а на бедного Никиту Сергеевича всех собак повесили. Жопой с ушами обозвали.

Оно может быть и справедливо, а с другой стороны, я ещё в том не очень светлом будущем успел в хрущобе пожить. Тепло, сухо, комфортно. А что тесно, так то вы, ребятки, зажрались. Тут же всё познаётся в сравнении. После холодного барака, где пять человек на три квадратных метра и все удобства — ямка на улице в земле, огороженная забором — трёшка в пятиэтажке сравнима с элиткой на Патриках. В общем, как бы смешно и банально это ни звучало — не всё, блин, здесь однозначно.

Эка, меня понесло. Это старшина Пахоменко в глубине души проснулся и брюзжит. А всё потому, что нельзя ему читать советские газеты. Ни до обеда, ни после, ни во время. Вообще, никогда! Сразу заводиться начинает с вечным своим: «Чугун плавится, зерно убирается, а страну просрали, шестидесятники, мать вашу!». Можно подумать, это я её просрал или Федька Вяткин, а может, Лёха Волохов? Так что заткнись, товарищ старшина. А хочешь что-то изменить, учи вон историю средних веков под редакцией товарища Косминского и «Слово о полку Игореве» с точки зрения классовой теории.

Потому как, сидя в Зимихе, нихрена ты не изменишь. Даже если Мишу Меченого с Борькой-синим шлёпнешь в патоку. Найти бы их ещё. Но сначала опять же таки школу закончить надо. Пока меня в одиночку даже в райцентр не отпускают. Тоже выверты советской педагогики. В райцентр — нельзя, а на охоту с дед Толиной «берданкой» — завсегда пожалуйста.

Кстати, сходить что ли завтра после школы на охоту? Вятка говорил, что видал с батей у Комариного зайцев.

— Ты куда, Мить? — тётка подняла голову от вечных тетрадок.

— До Макаровых сгоняю, — буркнул я, — ружьё у деда возьму. На охоту завтра пойду.

— Холодно, — она зябко повела плечами, взглянув на расписанное узорами оконное стекло. — Да и как же уроки?

— После школы. У Потапыча отпрошусь с трудов. А что холодно — ничего, — усмехнулся я. — Зато не промокну.

Проверено — по степи лучше в мороз ходить. Снег тогда промерзает и становится твёрдым и ровным, как асфальт. А вот в оттепель по рыхлой каше не находишься. Устанешь как собака и промокнешь. Так и заболеть недолго. А болеть я не люблю.

— Нельзя с уроков без причины отпрашиваться, — строжится тётка.

— Теть Зин, нормально всё. Сделаю я для школы свою швабру. Мне вот интересно, вы куда их деваете после нас в таком количестве?