День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 50

Но больше всего меня поразило, как новички стопроцентно велись на «правило трёх да».

Это когда сначала человеку задают несколько вопросов или произносят утверждения, с которыми невозможно не согласиться — они очевидны, банальны и безопасны.

Люди машинально кивают или говорят «да». А потом пользуются тем, что мозг новичка работает по инерции.

Раз человек согласился три раза, то и в четвёртый раз новичку намного легче согласиться с предложенной идеей.

А по факту четвёртую используют для того, чтобы «протащить» в сознание человека нужную им идею, обойдя его критическое мышление.

При этом людям никогда не навязывали основную четвёртую идею в лоб.

Никто не заставлял его отдавать свои деньги. Ему предлагали ментальное очищение через идею помощи другим.

Помогать, естественно, лучше всего было деньгами.

Сначала я ради прикола просто издевался над ними, заставляя петь ахинею и танцевать вуги-вуги.

Это было весело и доставляло удовольствие не только мне, но и моим новоназванным «братьям и сёстрам».

Но потом поймал себя на мысли, что если я так поступаю с обманутыми, околпаченными людьми, попавшими в секту, не имеющую ничего общего с кришнаизмом, то я ничем не лучше Верховенского.

Моего заклятого врага, выстроившего систему сексуальной эксплуатации женщин «общины» и разрушающего психику людей ради забавы.

Но при этом я упорно шёл к своей цели — к дневнику.

День семьдесят пятый.

Я просыпаюсь в ужасном настроении. Чем ближе я к Верховенскому, тем дальше я от него.

Вчера я понял, что Прабху Костя исчез из 26 июля навсегда, как исчезали люди, которые могли привести к нему.

Точно так же, как исчез до этого дня романтик от алкоголизма, маэстро маргинальной жизни, художник по призванию и бродяга по образу жизни.

И мой хороший знакомый, к которому я уже успел прикипеть душой, хотя мы очень мало общались, — замечательный профессор Лебедев.

Теперь я совершил очередное ужасное открытие:

Петля стёрла Костю. Мои действия приводят к тому, что из моей реальности исчезают люди.

Если про художника Толю и профессора поинтересоваться мне было совсем не у кого, то в общине кришнаитов я вчера узнал, что Костя погиб накануне 25 июля 1987 года.

Его сбила машина. Виновного не нашли.

Это первый случай, когда я точно знаю, что человек раньше существовал в моём 26 июля, а теперь его нет в живых.

Я почти разговорил его, почти убедил дать мне почитать дневник, но произошла катастрофа.

И к моему сожалению, это было правдой.

Я дважды отправлялся в морг и, подкупив патологоанатома, дважды видел его тело с множественными переломами и черепно-мозговой травмой после «вчерашней аварии».

Я впервые слушал гимн, и по моим щекам текли слёзы.

— … Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

На правое дело он поднял народы,

на труд и на подвиги нас вдохновил!..

Непонимание принципов работы петли начинает сводить меня с ума, но я не намерен отказываться от своей цели.

Я доберусь до дневника Верховенского!

Даже если для этого нужно будет выучить всего Лимонова наизусть или научиться рисовать как Матисс, или что угодно.

День восемьдесят первый.

Настроение ещё более отвратное, чем в тот день, когда я понял, что Костя был безжалостно уничтожен петлёй.

Ценой неимоверных усилий я наконец-то добрался до дневника Верховенского, но был ужасно разочарован.

Такого опустошения я не испытывал никогда, даже когда умирал мучительной смертью.

Я не смог прочитать ни строчки.

Записи представляли из себя дикую смесь древнеегипетской, шумерской и неизвестной мне иероглифической письменности.

Я даже не представлял, где искать ключ к этой информации.

Глава 24

Юбилейный

Самое ужасное во всей этой истории, что Белла не шла на контакт, судя по всему, она боится эту мразь «гуру».

К чему мне только ни пришлось прибегнуть. Я с огромным трудом нашёл экземпляр книги Лимонова «Это я — Эдичка», прочесть, вызубрить наизусть некоторые цитаты, чтобы показать, что у нас с Беллой одинаковые интересы и мировоззрение.

«Хочешь убить художника — купи его», «Рабы любят казаться свободными людьми».

«А мне, Эдичке, страшно, вдруг душа моя не найдёт здесь к кому бы прилепиться, тогда и за гробом обречена она на вечное одиночество. А это и есть ад».

Эти строки и про меня тоже.

А чего стоит финальный монолог, я его выучил наизусть не для Беллы, для себя:

'Я любил, как вижу сейчас, — необычайно, сильно и страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви. Это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен.

Все потерявший, но ни х. я не сдавшийся, я сижу на балконе и смотрю вниз. Сегодня суббота, на улицах пусто. Я смотрю на улицы и не спешу. У меня много времени впереди.

Что со мной будет конкретно? Завтра, послезавтра, через год?…'

Несмотря на то, что я знал на зубок биографию Матисса с его «Улитками», «Танцами», «Красными комнатами», знал каждую крупную работу её деда, соцреалиста Самохвалова, знал наизусть всего «Эдичку» Лимонова, мне всё равно пришлось просто отобрать тетрадь силой в её квартире.

Я чувствую себя после этого самым распоследним гадом. А после того, как увидел вместо текста кракозябры, и подавно готов провалиться сквозь землю в преисподнюю.

Зря только девчонку обидел.

У меня есть подозрение, что Верховенский такой же, как и я, застрявший в петле. Или создавший её?

У меня есть подозрение, что он может перемещаться между днями. Как бы глупо это ни звучало.

По крайней мере, я больше никак не могу объяснить факт гибели Костика.

Никаких доказательств того, что его сбила машина Верховенского, у меня нет.

Я уверен, что исчезновение художника Анатолия, профессора Лебедева и смерть Костика — звенья одной цепи.

Я понял, что, не зная, как работает петля, совершал ошибку за ошибкой. Мои действия и пристальный интерес вызвали смерть одного из них.

Не знаю как, но Верховенский оказался в 25 июля и убил Костю.

Мне очень не хватает общения с профессором Лебедевым, скорее всего, Верховенский и его с Толиком нейтрализовал днём ранее.

После того, как оказался в тупике с «письменами» в дневнике, решаю, что больше не буду беспокоить Беллу, не хочу причинить ей вред.

Она, Артур и Кира остаются единственными ниточками, ведущими к Верховенскому.

Мне нужно беречь их. Даже не столько кришнаитов, сколько Беллу.

Ведь именно её рисунок я нашёл в вытрезвителе, где скончался Анатолий, бомж и художник в одном лице.

Мне нужно действовать иначе. Мне нужно просто жить и изучать происходящее.

Если бы у меня была возможность записывать свои мысли в дневник, если бы я мог сопоставлять события, повлёкшие серьёзные изменения.

День девяностый.

— … возь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

Поёт с металлом в голосах объединённый мужской и женский хор.

Открываю глаза и сладко потягиваюсь. Сегодня вроде юбилей, я здесь, в СССР, уже три месяца, и я собираюсь отпраздновать это событие.

— … На правое дело он поднял народы,

На труд и на подвиги нас вдохновил!

Решаю дать себе отдых. Я отстранился от кришнаитов, от Беллы, пока постараюсь использовать всё, что имею, в своё удовольствие.

К тому же у меня есть кое-какие незакрытые делишки, в которых нужно поставить точку.

Смотрю на белый потолок, с едва заметной трещиной, которая идёт от угла к люстре.

Лежу голый, под простынёй. Вставать сегодня не буду.

Дежурная по этажу стучится в дверь, не дождавшись, что ей откроют, отпирает номер своим ключом.