День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 51

Улыбаюсь ей, лёжа в постели.

— Доброе утро, простите, не услышал.

Она кладёт паспорт с картой гостя на стол и ворчит:

— Как же тут проснёшься, если вчера залил глаза свои бесстыжие.

— Извините, я не хотел никому причинять неприятностей…

— Все вы так говорите, а сами…

— Что сами? Я не очень понял.

— Только уедете из дома и сразу уходите в отрыв. Как вам не стыдно.

— Стыдно, очень стыдно, такого больше не повторится.

Изображаю жгучий стыд. Кстати, нужно будет как-нибудь спросить у неё, что же такого этакого вытворил мой прошлый хозяин тела.

— Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудьте.

— Хорошо, спасибо.

Завтракать я в гостинице не собираюсь.

Во-первых, мне чертовски опостылело яйцо с бутербродом, а во-вторых, мне по-прежнему тяжело встречаться с Наташей, которая совсем не помнит о том, как хорошо нам было вместе, и сколько я ни пытаюсь подкатить к ней, у меня ничего не получается.

Точнее, может быть, у меня и есть шанс, но всё упирается в её сестру Нину, которая начинает вешаться на меня прямо при ней, при самой первой встрече.

В-третьих, в мои планы совсем не входит утренняя встреча с Мариной в кафе, потому что сегодня мне нужны деньги, и я проведу праздничную, юбилейную экспроприацию нетрудовых доходов у соседа по коридору.

Умываюсь, одеваюсь. Открываю дверь в коридор.

Снабженец выходит из соседнего номера.

Стараюсь сделать так, чтобы не видел моего лица в этом цикле.

На этот раз я пихаю его виртуозно, так, чтобы коньяк не разбился.

Дипломат выпадает из рук и летит, касается пола, из него вываливаются документы, пачки денег, какие-то накладные.

Мне не хватает запаха хорошего коньяка. Бутылки целы.

Тут же приставляю два пальца к его спине и отрывисто представляюсь:

— Следователь по особо важным делам Горемыкин. Лицом к стене.

Мой подопечный замирает. Медленно поднимает дрожащие руки вверх. Я чувствую, как он дрожит.

— Голову опустить! Уперся руками в стену!

Снабженец беспрекословно подчиняется.

— Так, что это у нас? Накладные? Вы из того самого знаменитого колхоза «Октябрьский», где нашли хищений на десять миллионов?

— Я… я… я… — блеет он, не в силах связать два слова.

Дышит прерывисто, тело сотрясает мелкая дрожь от страха.

— Ага, вот и улики! — я кошусь на деньги, разбросанные по полу, — не подскажете, гражданин, как можно честно заработать такие деньжищи? Или вы банк ограбили?

— Помнилйте, товарищ следователь. Это не моё!

Снабженец чуть не плачет.

— Молчать! Не ныть! Следствие разберётся! — рявкаю я. — Быстро обратно в номер. Сидеть тише воды, ниже травы! Понял, дядя?

Он кивает, боится повернуть голову в мою сторону.

— Тогда двигай в номер! — командую я.

Он послушно заходит в номер. Я наклоняюсь, подбираю одну накладную, пачки денег и сую их в карман.

Остальное сгребаю в чемодан, закрываю его и оставляю в коридоре.

— Улики мы изымаем, — говорю я. — Сидеть в номере до приезда прокуратуры. Будем проводить обыск. Я останусь снаружи. Ничего в номере не трогать!

Мужик не отвечает, но я слышу, как он тяжело и шумно дышит.

Я прикрываю дверь, прислушиваюсь к звукам. В номере снабженца тишина.

Убираю пачки денег в карманы и, насвистывая мелодию «Дельтаплана», спускаюсь вниз по лестнице.

Пересекаю вестибюль, вспоминаю, что нужно оставить ключ от номера.

Ловко разворачиваюсь на одной ноге, возвращаюсь к стойке администратора, оставляю брелок-бочонок.

Выйдя на улицу, смотрю на олимпийского мишку, тру ему нос, а затем направляюсь к станции метро.

Шатов и качки на своём месте. В крайние разы мне надоело избивать их руками, поэтому я научился отгонять их от своего приятеля мощными пенделями.

Сегодня мне захотелось посочетать пендели с пощёчинами.

Я подхожу, окликаю обидчиков Шатова.

— Э, качки! Что вы к слабому привязались, ну-ка давайте на меня!

— А ты кто такой, защитничек?

— Меня зовут Лёхой, это мой приятель. Давайте разойдёмся миром.

— Ты что, бессмертный?

— Нет. Ребят, давайте мы просто уйдём? Я не хочу драться.

— Давайте, без давайте! Ты что, вместе с дружком люлей отведать захотел? — тот, что пониже, тычет мне кулаком в лицо.

Я чуть отступаю назад.

— Никакой у вас креативности.

— Чего?

— С фантазией у вас проблемы, ребята…

И тут же даю ему пощёчину. Маневрирую, легко ухожу от их ударов.

С фантазией у них плохо во всём: и в мышлении, и в драке.

Они раз за разом, день за днём пытаются сбить меня теми же ударами, что и в самый первый день.

Я же быстро оказываюсь у них за спинами. Рррраз! От первого мощного поджопинка первый качок улетает вперёд, в объятия Шатова, они чуть ли не заваливаются на газон оба.

Дддва! Второму прилетает звонкая пощёчина, от которой его начинает шатать, он озирается, ищет меня глазами, но я уже у него за спиной.

Три! Он получает свой отменный поджопник.

Качки в недоумении, они переглядываются, всё ещё не веря, что я так быстро могу перемещаться.

На этот раз я наношу сразу две пощёчины одновременно.

— Шатов! Может, дашь пенделя этим уродам?

Тот со страхом в глазах мелко трясёт головой.

— Ну ладно, тогда я сам.

Дальше качки получают пощёчины, затрещины и поджопники, которые я чередую по своему усмотрению до тех пор, пока бабка не начинает звать милицию.

Качки в очередной раз с позором покидают поле боя.

— Перестаньте цепляться к людям, и будет вам счастье! Бабуля, это вас тоже касается, — бросаю я старухе, опасливо оглядывающей меня с головы до ног.

— Пошли, Шатов, у меня неотложные дела, — говорю я Ивану, похлопывая по плечу товарища, наблюдавшего за дракой с открытым ртом, — заплати за мой проезд, пожалуйста, я тебе сейчас внизу отдам деньги.

Показываю край пачки с деньгами. Он молча кивает и достаёт свою последнюю монету.

Опустив пятачок и пройдя через турникеты, спускаемся в метро. Как всегда, в вагоне встречается с плачущей Беллой.

Я отхожу подальше, достаю из кармана сто рублей и вручаю Шатову.

— Но это же много.

— У меня сегодня праздник. Гуляй, рванина! Можешь купить себе любимые пластинки или записи своих металлюг.

— Металлюги?

— Шатов, ну ты даёшь! Будто в первый день родился. Да металлюги — поклонники самой сатанинской на свете музыки для дегенератов, ну то есть музыки, делающей дебилов из нормальных людей, вроде тебя.

Шатов улыбается, ему очень нравится моё определение.

Оно похоже на заголовок старого брюзжащего журналиста из газеты типа «Коммунист Нижневартовска».

Шатов слышит в моих словах сарказм и иронию, хотя я вообще-то не особо и шучу.

— Правда могу купить?

— Не задавай мне глупых вопросов, а то передумаю.

Но Шатов уже упирает купюру в нагрудный карман и мечтательно произносит:

— Мне тут хватит и на «Лед Зеппелин», и на «Пинк Флойд»!

— Не благодарите, сэр. Мне пора.

Я выскакиваю из вагона на Арбатской и, не оглядываясь, взбегаю по эскалатору.

Прямо у выхода из метро, у спекулянта в кооперативном ларьке, покупаю пачку сигарет «Мальборо» и модную зажигалку.

Оказываюсь у ресторана «Прага». Здесь всё по-прежнему. Переполненная урна, растаявшее мороженое, ряды с художниками, рисующими шаржи.

Вижу тех самых двух девчонок, с которыми я как-то знакомился. Тут же трое панков.

Один из них — высокий, худой, с цепочкой из скрепок — вертит в руках пачку сигарет «Ява».

Девушки, проходя мимо, решаются подойти.

Одна из них, с короткой стрижкой, улыбается и просит закурить.

Панк смотрит на неё, потом на свою пачку, грубо отвечает:

— Был папирос, да и тот прирос.

Его дружки мерзко смеются.

Девушки отворачиваются, уходят, не оборачиваясь. Им стыдно.

У меня ещё в метро созрел в голове план, я собираюсь пофлиртовать с обеими, а там как получится.