День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 49

И уходит, не оглядываясь.

Я остаюсь стоять посреди зала.

Вокруг люди продолжают смотреть на меня как на чужака, который ведёт себя неподобающе и несёт ересь.

Но и прогнать меня не решаются.

Ладно. Хрен с вами.

Я разворачиваюсь и выхожу в коридор. На этот раз сам нахожу клавишу, открывающую тайный ход.

Никто не пытается меня остановить — все стараются держаться подальше.

Спускаюсь по винтовой лестнице вниз. Панель за спиной снова почти бесшумно закрывается.

Коридор с персиковыми стенами. Тяжёлая деревянная дверь. Я сразу направляюсь в помещение с зеркалом.

Внутри всё так же: бордовые стены, чёрный пол, рама с петлями, кушетка, зеркало.

Теперь я не обыскиваю каждый сантиметр. В этом нет необходимости. Поднимаю край подушки на кушетке, снова вижу белую хлопковую рубашку с тёмными пятнами крови.

Мне становится немного жаль эту девушку. Несмотря на то, что она повела себя как сука и пыталась завербовать меня, подставить через постель, — она такая же жертва, как и Костя, и все остальные здесь.

Всё так же, как вчера.

Подхожу к большому зеркалу, начинаю обстукивать раму и стену.

Раздаётся тихий щелчок. Зеркало вместе с частью стены подаётся и медленно отъезжает, открывая узкий тёмный проём.

Захожу. Зеркало заезжает обратно.

Здесь снова беспорядок, будто кто-то что-то искал в торопях. Перевёрнутый стул, сдвинутый письменный стол.

Ищу взглядом три тетради. Вот они. Замечаю три тетрадных переплёта, лежащих на полке в углу.

Тетради точно такие же, как та, что была у Кости за пазухой.

Очень надеюсь, что листы на месте.

Подскакиваю к полке, хватаю первую, раскрываю.

Ничего. Все страницы аккуратно вырваны под корень.

Вторая тетрадь — с ней то же самое. В третьей тоже вырваны страницы.

Пусто. Везде пусто. Возможно, они вырваны давно. И я зря пытаюсь найти записи. Кто-то уже забрал или уничтожил всё, что было внутри.

Бросаю взгляд на разбросанные фотографии, кажется…

Кажется, что их мало. Намного меньше, чем я видел в прежнем цикле, когда был тут.

Я замираю, ощущаю запах гари. Он просачивается сюда, в наблюдательный пункт, через щели в раме.

Резко разворачиваюсь. Жёваный сурок! Как же я не заметил!

В помещении за зеркалом виднеются языки пламени.

Получается, что Артур уже спустился и совершил поджог?

Замечаю краем глаза, что пламя охватывает белую рубаху с пятнами крови.

В огне они сначала становятся бурыми, а потом чёрными.

Двадцатилитровая канистра валяется тут же неподалёку. Из горловины продолжает литься бензин.

Интересно, он вообще знает, что я здесь? Стал бы он меня сжигать, зная, что в помещении есть живой человек?

Очевидно, что он действует по чьей-то команде. Сегодня поводов для ревности к Кире я ему не давал. Я вообще её сегодня не видел.

Петля не желает, чтобы я выходил отсюда живой.

Ладно, попробуем подняться. Я могу ещё успеть выбраться на винтовую лестницу, пока пламя не охватило всё.

Отступаю назад, в темноту проёма. Шарю рукой по стене. Нахожу металлическую скобу. Опускаю рычажок, зеркало отъезжает.

Но стоит мне сделать шаг вперёд, как канистра буквально взрывается, обдавая меня брызгами бензина.

Комната превращается в один большой огненный шар.

Я разворачиваюсь, бегу в сторону запасного выхода, пламя врывается в помещение наблюдательного пункта, я снова падаю, задыхаясь на пороге.

День шестьдесят девятый.

— Сука! Сука! Сука!

Я снова был там, в ашраме, в наблюдательном пункте.

Вчера в комнате за зеркалом я нашёл фотографии только за вчерашний день. И снова задохнулся угарными газами, не добравшись до запасного выхода.

Я снова слышу гимн, который теперь начинается со второго куплета.

— Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

На правое дело он поднял народы,

на труд и на подвиги нас вдохновил!..

Мне кажется, что чем короче гимн, тем быстрее движется время в течение дня.

Но гнев, раздражение и растерянность я чувствую не из-за этого, а из-за того, что я точно знаю: огонь не просто уничтожает меня и помещение, в котором он задохнулся.

Он уничтожает информацию, запечатлённую на фотографиях.

Когда я обнаружил фотографии в первый раз, то в наблюдательном пункте за зеркалом валялись снимки за все мои предыдущие дни.

Их было несколько сотен, и в суматохе я не успел их разглядеть как следует.

Но когда я попал в то же помещение во второй раз, а это было в день, когда я вытаскивал Костю с края крыши и продирался через чердак, то теперь их было намного меньше.

А именно — там были запечатлены лишь четыре последних дня моей жизни.

Сначала я не обратил на это внимания, но теперь я знаю, что огонь уничтожает снимки за предыдущие дни, и они больше не восстанавливаются.

Кем бы ни направлялся Артур, он каждый раз сжигает не меня, а информацию на снимках.

А вместе с ними он уничтожает мои воспоминания, те события, за которые может зацепиться моё сознание.

После трёх месяцев пребывания в петле времени я уже не могу помнить, что именно я делал в шестой, девятый или тридцать третий день.

Воспоминания могут удерживать яркие факты и события, но не их точную последовательность.

А последовательность событий была единственным инструментом, позволяющим хоть как-то управлять текущей реальностью.

Выходит, что петле совершенно не нравится, что она может быть повторена почти в точности, как в прошлый раз.

Ей не нравится, что я могу самостоятельно вызывать те или иные события, опираясь на свою память.

А ведь прошло всего несколько десятков дней. Что будет, когда счёт пойдёт на сотни или даже тысячи?

Петля уничтожает информацию, которую я использую для того, чтобы понять принцип действия самой петли.

День семьдесят второй.

Я снова был новым «гуру», полностью повторив первый день в общине кришнаитов, пока хорошо помнил его.

Пообщался с Артуром и Кирой, затем нашёл Костю, побывал на служении, чуть не трахнул Киру в квартире, но удержался от соблазна и прогнал её.

Потом «вступил в должность». В подвал я больше не спускался, так как знал, что найду фото только за предыдущие дни.

Снимки начинают копиться с момента последнего пожара, и если я хочу найти систему, то мне нужно снова собирать статистику.

Я много думал, как сохранить информацию, и разработал…

У меня появился свой план. Когда придёт время, я раздобуду костюм пожарного с несгораемым коробом, куда помещу собранные фото.

Сейчас же я решил посвятить себя изучению принципов работы секты, чтобы понять, как Верховенский управлял людьми.

За несколько дней я узнал многое, как это было устроено изнутри.

Это забавно, точнее ужасно, осознавать, как легко заманивать людей, оказавшихся в сложной жизненной ситуации, в секты.

Как легко переформатировать их психику. Лидер может легко забирать ресурсы и эксплуатировать адептов. Люди даже не понимают, что, изменяя темп песнопений, «гуру» влияет на частоту дыхания и настроение.

Опытные «учителя» могут вызывать таким образом эйфорию, рассказывая, что прямо сейчас мимо адептов пролетел «дух божества».

Когда поёт всё братство, новичков ставят в середину, и после сорока минут совместных «позитивных» действий человек чувствует единение с группой.

Это уже не чужие незнакомцы, человек чувствует себя безопасно в «семье», смело садится трапезничать после «службы».

Человеку дарят небольшие безделицы, типа красиво связанных лоскутков ткани, за контакты и информацию о себе.

А потом выцеливать их на собрание — дело техники.