День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 48

Встаю на четвереньки и заглядываю вниз.

Лестницы на чердак нет. Наверно, срезали, чтобы не лазала пацанва.

Нельзя тратить время.

Не дожидаюсь, пока жильцы выбегут на шум, повисаю на руках и спрыгиваю.

Бетонный пол с метлахской плиткой больно отдаёт в ноги, с меня и с ворса сыпется пыль.

Когда дверь всё же открывается, из неё на меня пялится полноватая пенсионерка в халате и бигуди.

Видимо, покрыть таким толстым слоем пыли, что она теряет дар речи и молча затворяет дверь, закрывая её на все замки.

Наверняка сейчас станет звонить в милицию, нужно тем более скорее бежать вниз.

Пока спускаюсь, вдыхаю запахи подъезда — вот тут готовят борщ, а здесь жарят рыбу.

Лестница крутая, старая, с многократно покрашенным масляной краской облупившимися перилами.

Я лечу вниз, перепрыгивая по две-три ступени. Этаж. Ещё этаж.

Сердце бешено колотится в груди. Шансы невелики, уж слишком много времени я потерял, продираясь сквозь хлам на чердаке, но очень надеюсь, что успею выскочить на Арбат раньше, чем Костик спустится через мастерскую.

Выскакиваю на площадку первого этажа, толкаю тяжёлую парадную дверь.

Ещё в подъезде слышу крики и возбуждённые голоса.

— Убили! Убили!

Сердце ёкает. Неужели я опять не успел.

Яркий июльский свет бьёт в глаза. Арбат. Жара. Шум.

Я вижу картину, которую уже наблюдал.

Верховенский идёт к чёрной «Волге», держа в руках тетрадь с виниловой обложкой и бело-голубыми разводами.

Он безразлично оборачивается на стук двери за моей спиной, садится на заднее сиденье, захлопывает дверь, и машина тут же трогается с места.

У стены дома напротив, на коленях сидит Белла и держит в своих руках голову бездыханно лежащего Костика.

Она гладит его по волосам, раскачивается всем корпусом, по её лицу текут огромные слёзы.

Глава 23

Нет ключа

Я стою на тротуаре, и июльский зной плавит асфальт у меня под ногами.

Чёрная «Волга» уже далеко. Заднее стекло блестит на солнце, и в нём — только смутный силуэт.

Затылок Верховенского. Он не оборачивается и больше не смотрит на меня.

Знаю, что в руках у него та самая тетрадь с виниловой обложкой, с бело-голубыми разводами.

Он опять заполучил её раньше меня. Дневник снова уплыл.

Столько усилий, и пока всё впустую. Первое, что я увидел, выбежав и подъезжая, это как Верховенский выдернул его из ослабевших рук Кости.

Эх, всё могло быть по-другому! Не попади я на этот злосчастный пыльный чердак.

Мне остаётся только с досадой смотреть на удаляющуюся чёрную машину.

Я перевожу взгляд на Беллу.

Она по-прежнему сидит на коленях прямо на пыльном асфальте, подобрав под себя ноги. Голова Костика у неё на бёдрах.

Глаза его закрыты.

Она гладит его волосы, будто не верит в произошедшее. По её лицу текут крупные слёзы, но она не вытирает их, не всхлипывает.

Наши глаза встречаются.

В них нет ни страха, ни растерянности.

В её взгляде только немой укор. Он пронзительный, прожигающий насквозь.

«Это ты его убил», — читается в нём.

Она плачет молча, не произносит ни слова. Но мне кажется, что я слышу эти слова так громко, будто она кричит.

Ну да, кто же ещё? Конечно я, твой дружок Верховенский тут ни при чём. Мысленно парирую её обвинение.

Стою несколько секунд как вкопанный. Ругаю себя за то, что избрал тот дурацкий маршрут вниз с крыши.

Хочу шагнуть к ней, хочу сказать, что я пытался спуститься быстрее Кости, обогнать его. Что я не успел, что я сам не понимаю, что происходит в этой проклятой петле.

Она не видела, что я спас Костю после затеянной им самим потасовки и вытащил с края крыши, и у меня не было никакого желания причинять ему вред. Интереса.

Но не двигаюсь с места.

Сейчас она меня не поймёт, как это было в прошлые разы.

Она уверена, что я — причина. Она думает, что если бы я не выхватил дневник, то Костя был бы жив.

Она не знает, что каждый раз, когда она отдаёт дневник Косте, Верховенский поджидает его у подъезда и убивает.

Ей невдомёк, что я пробую изменить всё это.

Она продолжает смотреть на меня поверх голов.

Люди вокруг начинают оборачиваться. Сначала те, кто стоял ближе. Потом те, кто дальше. Шёпот ползёт по толпе, как рябь по воде.

— Куда она смотрит? Кто этот парень?

Я чувствую их взгляды и отворачиваюсь.

Иду мимо людей, которые провожают меня угрюмыми советскими взглядами.

Белла продолжает смотреть мне в спину так, что начинает казаться, что между лопатками начинает жечь.

Делаю вид, что вообще не понимаю, что здесь произошло, что я просто прохожий, случайно оказавшийся в неудачном месте в неудачное время.

Ноги сами выносят меня на шумный Старый Арбат.

Иду к ашраму. Что ж, если сегодня я ничего не добился от Кости, то попробую добиться от Киры с Артуром.

Скорее всего, они действуют по прямому указанию Верховенского.

Я не получил дневник из сумки Беллы, попробую раздобыть остальные тетради.

Те три пустых тетрадных переплёта, что я видел на полке в пункте наблюдения за зеркалом.

Возможно, смогу добраться до них раньше, чем их содержимое будет выпотрошено.

А ещё заберу фотографии, пока Артур не спустился туда с канистрой и пока всё это не превратилось в пепел.

В прошлый раз я не успел ничего разглядеть толком.

Может быть, смогу обнаружить там систему или важные детали, не заметные на первый взгляд.

Добираюсь до здания, в котором расположено общество советско-индийской дружбы.

Вхожу в полуподвальное помещение ашрама. Знакомый запах — благовония, пряности.

Кришнаиты мелкими группками снуют по коридору, но стоит мне приблизиться, как они расступаются. Не смотрят в мою сторону. Отводят глаза. Стараются избегать контакта.

Так уже было, когда они шарахались от меня как от чумного.

Киры и Артура нигде не видно.

Я не обращаю внимания. Иду прямо в зал, где проводятся служения.

В зале несколько человек сидят в позе лотоса или по-турецки прямо на полу, они тихонько переговариваются.

На многих лицах добродушная улыбка.

Останавливаюсь посреди зала и говорю громко:

— Здравствуйте, братья и сёстры. Я ваш новый учитель.

Несколько человек поднимают головы. Взгляды настороженные, почти враждебные.

— Когда придёт время, ваш прежний учитель подтвердит, — продолжаю я. — Он пригласил меня занять место вместо себя. Можете мне верить.

Моё представление встречают молчанием.

Потом кто-то из дальнего ряда тихо произносит:

— Мы тебя в первый раз видим. С чего нам тебе верить?

Ещё один голос вопрошает:

— А где сам Прабху Костя?

— Прабху Костя отошёл в мир иной, царство ему небесное и всё такое.

Атмосфера накаляется. Люди начинают переговариваться, волноваться.

Я обвожу глазами зал и замечаю Саню — того самого Сатью, который в прошлых циклах был моим старшим учеником.

— Саня. То есть Прабху Сатья, мне нужна твоя помощь.

Он хмурится.

— Простите… мы знакомы?

— Конечно знакомы. Ещё как, подойди ко мне.

Саня медленно качает головой. На лице — искреннее замешательство, но всё-таки он подходит.

— Я вас впервые вижу. Честное слово. Как мне узнать, что вы говорите правду? Вы и одеты по-другому, вы не похожи на одного из нас и говорите по-другому.

В следующий раз нужно будет узнать что-нибудь из его жизни и секретов, сыграть «прозорливого гуру».

Я понижаю голос:

— Слушай. Очень долго объяснять. Назначаю тебя старшим учеником. Правой рукой. Ты будешь помогать вести всё здесь.

Потом делаю жест, он подставляет ухо.

— Завтра — это день, который никогда не наступит, — шепчу я ему еле слышно.

Он резко отворачивается, смотрит на меня уже настороженно, почти испуганно, и делает маленький шаг назад.

— Я… мне нужно идти. Простите.