День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 47

Вижу собственные руки, выставленные вперёд и готовые схватиться за край противоположной крыши.

Стена приближается, вот она уже близко, совсем близко. Но мой прыжок неудачен. Ноги ниже уровня, больно бьюсь о кромку грудью, она сдавливается, а потом пружинит, отбрасывая меня назад.

Я пытаюсь хоть за что-нибудь схватиться руками, но лишь секунду скольжу, обжигаясь ладонями о раскалённую жесть.

Потом срываюсь и лечу спиной вниз, глядя в голубое небо.

Тело непроизвольно медленно двигает конечностями, руки делают гребки по-собачьи, а ноги будто вращают педали велосипеда.

Глаза мои широко раскрыты. Я успеваю подумать, что дневник падает вместе со мной и что я снова в этот раз не сумею его прочесть.

Завтра снова придётся воровать его у Беллы с комода.

Крыши, с которых я прыгал и сорвался, стремительно удаляются, полоска неба между ними становится всё уже.

Я не кричу, просто падаю и жду конца дня.

Удар об асфальт наступает раньше, чем я успеваю напрячься.

День шестьдесят четвёртый.

— Сегодня дочитаешь?

Белла задумывается и отвечает так же, как и в предыдущие дни:

— Завтра точно дочитаю!

Эх, моя ты хорошая девочка.

Завтра — это день, который никогда не наступает. Зато знаю, какие события наступят через пару минут.

Конечно же, узнаю этот стук.

Три коротких удара в дверь мастерской.

Сегодня всё то же самое. Кисть замирает над холстом.

Я поднимаюсь медленно, будто просто хочу размять ноги, девушка направляется к двери.

Я понимаю, что у меня есть время, поэтому делаю всё неторопливо, без суеты.

Подхожу к комоду.

Чтобы она не подумала, что я запал на сумочку и ворую её вещи, просто расстёгиваю молнию и достаю тетрадь.

По-студенчески засовываю себе дневник Верховенского спереди, за пояс, и уверенно направляюсь к окну, ведущему на крыши, пока Белла отпирает.

Костик снаружи говорит что-то, стоя у двери.

Голос низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой.

Белла отвечает, а потом они оба смотрят на сумку.

— Э! Стой! — кричит мне вслед Костя.

В это время я кладу руки на подоконник, отталкиваюсь, выжимаю корпус вверх руками, закидываю правую ногу.

Выскакиваю наружу.

Горячий воздух снова бьёт в лицо — это жар раскалённой жести.

Но на этот раз я не иду в сторону переулка между крышами, в мои планы больше не входит умирать от падения с высоты.

Это, конечно, в каком-то смысле романтично. Свободный полёт и всё такое, но очень больно. Даже не менее болезненно, чем удар ножом в сердце или гибель в огне.

Но, пожалуй, я пас.

Делаю шагов десять и, к своему удивлению, слышу грохот шагов сзади.

Разворачиваюсь и вижу, что Костик уже вылезает из слухового окна и пускается за мной в погоню.

— Эй! — орёт он за спиной! — Стой, кому говорят! Верни тетрадь, или хуже будет.

Хуже уже не будет, Костя.

Если нам придётся вступить в рукопашную, я знаю, что одержу победу, потому что уверен в своих силах.

Несмотря на его опыт войны в Афганистане.

Белла стоит посреди мастерской, глаза широко раскрыты.

Он демонстрирует невероятную прыть и метра через тридцать догоняет меня.

Его рука хватает меня за одежду. Ткань трещит.

— Отдай тетрадь, — говорит он, — это не твоё!

Я замедляю бег, бью локтем, не поворачиваясь, удар приходится по касательной в скулу, но он не отпускает.

Вторая рука хватает меня за плечо. Мы тяжело падаем на скат — оба катимся по скату.

Он пытается выхватить тетрадь, а я освободиться из его объятий. Железо горячее и скользкое. Я чувствую, как мы сползаем вниз, к краю.

Резко дёргаюсь в сторону, освобождаю руку. Бью его в бок. Он кряхтит, я через мгновение на ногах. Костя продолжает скользить к отвесному краю. Движение прекращается у карниза.

Я вижу, как он сидит на заднице, его нога свисает с самого края. Он опирается ладонями об обжигающие листы жести.

Он боится пошевелиться, по всей видимости, парализован страхом падения.

Вижу, что его сотрясает мелкая дрожь. Расстояние до него небольшое, метра два.

— Успокойся, — говорю я, — я сейчас тебя вытащу. Я тот, о ком говорил твой гуру, — пришёл тебе на смену. Завтра — день, который никогда не наступает. Мне нужно прочитать дневник, а потом я его вам верну.

Снимаю ремень, выкладываю тетрадь на крышу. Ремень перекидываю петлёй через ближайшую антенну, кажущуюся надёжной.

С длиной ремня и размаха рук достану до Кости.

Начинаю аккуратно спускаться боком. Одной рукой держу ремень.

Вижу, что он заглядывает вниз. Там — пять этажей. Двор, тротуар, припаркованные машины, кажущиеся отсюда малюсенькими. В его глазах страх.

— Не смотри вниз, смотри в мою сторону.

Костя сидит на краю и бросает на меня недоверчивые взгляды.

Впервые в его глазах страх. Так он может и за собой потащить.

Отгоняю от себя эти дурацкие мысли, просто протягиваю руку.

— Давай.

Костя хватает меня за руку. Мы перехватываем друг другу запястье.

Я тяну на себя. Довольно тяжело. Он и пальцы скользят. Но я упираюсь ногами в ребро жёсткости и вытягиваю его обратно на скат крыши.

Мы оба заваливаемся на горячее железо. Дышим тяжело. Он смотрит в небо. Я смотрю на него.

А потом он разворачивается и делает бросок к тетради, лежащей выше.

Костик не удерживает дневник, и я вижу, как он летит на другую сторону крыши за конёк.

Бросаюсь наверх вслед за Костиком, но поздно. Тетрадь слетает с карниза вниз на улицу Старый Арбат.

Я молнией бросаюсь к ближайшему слуховому окну.

Костик, наоборот, проворно перемещается обратно к слуховому окну художественной мастерской.

Уверен, что я доберусь до тетради внизу быстрее.

Окно оказывается чуть меньшим, чем казалось издалека.

Туда нужно ещё втиснуться.

Низкое, с облезшей зелёной краской, стекло мутное от пыли и птичьего помёта.

Толкаю — закрыто, тогда бью ногой в раму — дерево трещит, но держится.

Не хочется разбивать стекло, мне необходимо попасть внутрь, не порезавшись.

Второй удар — и она поддаётся и распахивается внутрь. Я пролезаю внутрь ногами вперёд, плечами, потом уже всем телом.

Повисаю на руках, спрыгиваю вниз. До пола ещё полметра.

Тут невысоко, но очень пыльно, мои ботинки поднимают вековую взвесь.

Пыль стоит столбом. Она тут везде — толстым, серым, почти бархатным слоем на всём, что вижу.

Нужно как можно быстрее спуститься вниз. Любой прохожий может его подобрать, унести с собой, затерять.

Темнота чердака. Немного давит после яркого солнца на улице.

Делаю шаг и тут же падаю. Я зацепился ногой за что-то, напоминающее мешок с керамзитом.

В лицо бьёт густой запах мышиного помёта, застарелого дерева и газет.

Я поднимаюсь, глаза привыкают к темноте.

Чердак завален всяким хламом под завязку. Доски, сложенные штабелями.

Старые школьные парты с вырезанными ножиком словами. Мешки с керамзитом, оконные рамы.

Макулатура — тонны газет, журналов, книг без обложек, связанные шпагатом.

Всё это стоит навалом, почти не оставляя проходов.

Да. Я ошибался, когда думал, что доберусь до первого этажа быстрее Костика.

Я продираюсь вперёд. Руки скользят по пыльным поверхностям. Колени упираются в острые края досок. Где-то впереди должен быть люк.

Пыль поднимается с каждым движением. Я чихаю, а глаза слезятся.

Уже подумываю, как вернуться обратно, но нога натыкается на деревянную рейку на полу. Присаживаюсь, рука нащупывает прямоугольную раму.

Люк.

Фанерный квадрат, прикрытый слоем той же пыли и обрывками газет.

Заперт.

Я встаю во весь рост, насколько хватает сил, бью ногой.

Фанера трещит, люк вылетает вниз с сухим треском, унося с собой облако пыли.

Свет лестничной клетки теперь бьёт снизу и освещает чердак.