День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 45

Белла умолкает, видя, что я погрузился в свои размышления. Надо срочно исправлять ситуацию.

— Знаешь, если честно, я в живописи полный профан, дилетант. Я больше по книгам.

— Да? — Белла удивлённо подняла бровь. — Что же ты сейчас читаешь?

Я на секунду задумался. Врать нельзя. Вычислит на раз. Я дочитал «Плаху».

Единственная книга за последние два месяца, которую я прочитал от корки до корки, чтобы охмурить Марину.

— Совсем недавно закончил «Плаху» Айтматова.

— И как тебе? — она подаётся вперёд, и в её глазах вспыхивает живой интерес.

Блин, вот они, эти советские девушки, дают! Они реально много читают, и начитанность парня может дать ему огромную фору в глазах той, за которой он ухаживает. Вот уж воистину «Назад в СССР».

— Самая сильная вещь, которую я прочёл за последнее время.

И единственная, подумал я про себя.

Дальше я коротко пересказываю то, что меня действительно взволновало в романе.

Белла молча слушает, по её лицу было видно, что она интересуется моим мнением не из вежливости.

Я замолчал. Белла всё ещё смотрит на меня по-особенному. Не знаю, как объяснить.

Теперь в её взгляде нет ни настороженности, ни недоверия — только тихое, серьёзное понимание.

Между нами зарождается что-то типа дружбы.

— Что ты вообще любишь читать? Наверное, женские романы? — спрашиваю я, стараясь поддержать разговор.

— Пфф…

Белла смотрит на меня так, будто я только что предложил ей завязать с изобразительным искусством и выбросить все кисти в окно.

— Ты что? Меня от них тошнит. Я терпеть не могу все эти душевные стенания о всякой ерунде. «Но моё сердце всегда принадлежало вам, вы же это знаете. Вы можете терзать его, рвать на части», — она театрально передразнивает какую-то героиню с придыханием и морщится.

— Я тоже читала «Плаху», — говорит она наконец. — Три недели назад. И знаешь, что я запомнила больше всего? То, как он держался в степи с этим своим крестом из саксаула. Один. Против всех. И не отступал. Даже когда уже знал, что его ждёт.

Я вижу, насколько разительна разница и во внешности, и в мышлении у Беллы и Марины. Марину тянет к таким, как Гришан. Ей нравится и возбуждает тёмная сила.

Она отворачивается к окну. И смотрит на небо.

Я внутренне выдыхаю. Тема сменилась. Художники, картины, Матисс — всё это осталось позади. Снова смотрю украдкой на женскую сумочку, в которой лежит дневник.

— А что сейчас читаешь? — спрашиваю я.

Она молчит секунду, потом оборачивается и отвечает почти вызывающе:

— Лимонова. «Это я — Эдичка». Знаешь такого писателя?

Вспоминаю деда в очках, похожего то ли на Троцкого, то ли на основателя западной сети общепита, продающей курочку в кляре, полковника Сандерса.

— Слышал, — отвечаю без особого энтузиазма.

Белла будто спохватывается, быстро вытирает руки, испачканные в масляной краске, о фартук, шагает к тумбочке:

— Подожди.

Она подходит к сумочке, расстёгивает медную застёжку и достаёт книгу. Краем глаза я вижу, что дневник всё ещё лежит там же — на месте, я вижу её голубой виниловой корешок с белыми разводами. Она возвращается ко мне и протягивает книгу:

— Вот, возьми, посмотри.

Чёрная обложка. На ней — раскрытая глотка человека, а внутри — красное пятно. Стараюсь не морщиться, не показывать своего презрения, но, видимо, у меня не очень хорошо получается.

У Беллы непроизвольно поднимается одна из прекрасных бровей.

— Нет, спасибо, я такое не читаю, — отказываясь брать книгу, отвечаю я. Отводя взгляд.

Белла иронически улыбается:

— Какое «такое»?

— Ну вот такое… про то, как негр, простите, меня за мой французский поимел, то ли главного героя, то ли самого Лимонова. Мне такое не нравится.

Она со смехом садится рядом со мной на диван, положив книгу на колени. Она с интересом наблюдает за моим смещением и пытается заглянуть мне в глаза.

— Лёш, ты думаешь, эта книга про гомосексуалистов? Я, кстати, тоже не приветствую подобные отношения.

— Ну а о чём ещё? Посмотри на обложку. Что ещё она может символизировать?

Белла направляет на меня пристальный взгляд.

Так смотрят на ученика, который старается, но пока не может охватить тему урока.

— Сразу видно, что ты не художник.

Вот тебе раз. Не художник?

— Не художник? Это ещё почему?

— Не обижайся, пожалуйста. Ты смотришь как бы одномерно.

— А как надо смотреть? Глотка и есть глотка.

— Надо попробовать придать увиденному разные измерения. Потому что изображения, созданные человеком, могут нести разные смыслы. И самое главное — мы никогда точно не узнаем, что закладывал в них автор. Мы можем вкладывать только своё видение. Своё. И всё.

— Ну и что здесь вкладываешь ты? Какие смыслы видишь?

Она проверяет по моим глазам, слушаю ли я её, стараюсь ли понять её точку зрения.

Потом тычет пальцем в обложку.

— Так как ты этот роман не читал, для начала я должна сказать тебе: это книга не про гомосексуалистов. И не про то, как негр, как ты выразился, «поимел» Эдичку. Это мужская книга о любви мужчины к женщине. Прими это как данность, так тебе будет легче то, что я попробую тебе объяснить. Хорошо?

— Ладно, я постараюсь.

— Главный герой романа подарил ей целый мир, всё, о чём она мечтала. А мечтала она эмигрировать на Запад, жить в Нью-Йорке, Париже, всё такое. Ещё она мечтала быть моделью или актрисой, как получится. И он ей всячески в этом помогал. А потом она его предала, стала изменять ему с другими мужиками.

Она смотрит на меня и, поняв, что ей реально удалось меня заинтересовать, продолжает:

— Эдичка, так зовут главного героя, очень переживает, страдает, а в конце понимает, что иначе быть не могло. Там, где господствуют деньги, любви не бывает. Ты знал, про что роман?

— Нет, честно говоря, я и не знал. Я слышал только про негра.

— Понятно. А обложка… — продолжает она. — Вернёмся к картинке. Ты спросил, что я вижу. Я вижу глотку человека, застывшую в крике. И вижу сердечко внутри. Символизирующее любовь. Может, эта любовь душит его, убивает. А может, наоборот — любовь исходит из горла. И, воспарив, превратит всю черноту в красное.

Я присмотрелся. И правда — в красном пятне угадывалось сердце, которое я раньше не замечал. Вот ведь как. Женщины действительно смотрят на мир иначе. И видят то, что мы, мужики, не замечаем.

— Она правда провокационная, но если захотеть, — сказала Белла, — можно увидеть другие смыслы.

— Например, какие?

— Знаешь, многие наши бывшие советские граждане уезжают туда и, не найдя того, что искали, живут в нищете на пособие по безработице. Но, конечно, они в этом никогда не признаются. Человек в таком положении, в эмиграции, готов жрать всё. Лазить по помойкам, добывая себе еду и одежду. Лимонов пишет о том, как бедствовал, как жил в самом дешёвом отеле Нью-Йорка, в самом бедном районе, где жили одни негры. Вокруг проститутки, мерзкие торговцы наркотой. Он питался отбросами, допивал за другими остатки вина, соглашался на любую унизительную работу.

— А что, он там нищенствует и питается отбросами? — спрашиваю я.

— Не знаю. Мне эту книгу привёз оттуда дед. Он сказал, что некоторое время назад Лимонов прислуживал богатому американцу. И вроде как у него дела немного поправились. Следующий смысл, который можно увидеть, прочитав книгу, — это ненависть к капитализму.

— Да ну?

— Да. Можно увидеть, что раскрытая пасть — это место, откуда исходит голос человека в отчаянии. Это скандальная книга. Она про то, как эмиграция ломает человека. Он кричит — но его никто не слышит. Он пытается говорить с миром о любви — но горло сдавлено обстоятельствами: бедностью, унижением, одиночеством, предательством, холодом и безразличием большого города. Она против Америки. Против Запада. Она о том, как человек едет в эмиграцию за счастьем, бросая страну, друзей, родных, отца с матерью, а взамен получает непроглядную тьму. Понимаешь?