День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 44

Ей очень идёт такой образ, из-под платка выбивается золотистый локон.

— Ты убегаешь от того десантника? — тихо спрашивает она.

Я молча киваю.

Она смотрит на меня, потом на крышу за моей спиной. Улыбается.

— Айда сюда, — говорит она спокойно и чётко, как старшая сестра младшему брату. — Только осторожно, не провались, здесь крыша ветхая.

Спрыгиваю с крыши внутрь помещения и, не рассчитав расстояние, оказываюсь с ней нос к носу.

Можно сказать, что я оказываюсь в её объятиях.

— Ой!

Белла улыбается. Потом она меняется в лице.

Резко отстраняется от меня.

И пихает так сильно, что я не успеваю сгруппироваться и, потеряв равновесие, опрокидываюсь на диван.

Глава 21

Завтра точно дочитаю!

— Бом, бом, бом, бом.

Слышны шаги приближающегося бравого десантника и моего тренера по рукопашному бою.

Ровно на том месте, где я отталкивался от края стены, перепрыгивая через переулок, стоит Серёга во всём своём великолепии — с тельняшкой и голубым беретом ВДВ, сочетающимися с июльским московским небом.

— Девушка, вы здесь не видели парня, который бежал по крыше?

С дивана мне видно, как он заслоняет собой яркое солнце.

Вижу, как Белла улыбается, не глядя в мою сторону, отвечает спокойно и даже весело:

— Видела.

— Он побежал вон туда.

Она указывает на чердачное окно соседнего дома, которое едва видно за углом.

Серёга по-прежнему не подозревает о том, что я прячусь здесь. Он не плохой, но иногда мне кажется, что он слишком простой.

Сейчас, очарованный красотой Беллы, он выдаст свои фирменные лозунги про Войска Дяди Васи:

— Спасибо, девушка! — кричит он. — ВДВ вам этого не забудет. Никто, кроме нас! С любых высот в любое пекло!

Он отдаёт честь, щёлкает каблуками своих начищенных до зеркального блеска каблуков, по-армейски разворачивается.

Пока всё идёт так, как шло в первый день. Только бы не спугнуть Беллу, только не упустить шанс добраться до дневника.

Серёга исчезает с карниза, его сапоги грохочут по крыше и удаляются в сторону указанного Беллой окна.

Я медленно поднимаюсь с дивана и смотрю на девушку. Ещё раз замечаю её великолепную фигуру, но запрещаю себе думать о сексе с ней.

Это исполнить не очень-то и легко, поэтому сразу перехожу к беседе.

— Вы… моя спасительница.

Она смотрит на меня и улыбается.

— Кстати, разрешите представиться, меня зовут Алексей.

— А меня — Белла, — она протягивает руку.

— Очень приятно, — я пожимаю в ответ.

— Вы всегда бегаете по крышам?

— Нет, только по воскресеньям и только двадцать шестого июля.

— Вы здесь живёте?

Краски, свет, запах скипидара — всё это даёт ощущение уюта и свободы.

Я оглядываю чердачное помещение и делаю вид, что нахожусь здесь впервые. Она снова улыбается:

— Нет… Это мастерская моего деда. Он член Союза художников. Ему выделили это место лет двадцать назад. Оно ему не нравится, и он очень ругался на бюрократов.

— Почему? Классное место. По-моему, тут очень уютно. Что не устроило вашего дедушку?

— Он уже старенький, и ему сюда тяжело подниматься, к тому же летом тут иногда стоит неимоверная жара. Нечем дышать, и от высокой температуры масляные краски слишком быстро сохнут и трескаются.

Я расхаживаю по мастерской, разглядывая стопки картин, прислонённые к стене. Но знаю, что ничего трогать нельзя.

Она наблюдает за мной и чуть заметно улыбается.

— Можете посмотреть, если хотите, только аккуратно, не повредите холст.

Хороший знак. В прошлые разы примерно в этом месте всё летело к чёрту.

— Почему за вами гнались?

Врать не имеет смысла, она мгновенно чувствует фальшь в голосе. Рассказываю историю конфликта с рассказчиками анекдотов как есть.

— Да, в последнее время Арбат превращается из тихого центра Москвы в какой-то клоаку с криминалом, алкоголиками и тёмными личностями.

Последняя фраза заставляет меня собраться.

— Простите. — Я сделал шаг назад, показывая, что не собираюсь вторгаться в её пространство. — Я не хотел вас напугать.

Она кивает, но видно, что не верит мне до конца, но и не давит и даёт возможность сохранить лицо.

Я решаюсь взять одну из картин, написанных её дедом, — на ней изображены пышущие здоровьем советские девушки-строители на фоне производственного цеха.

— Ух ты! Мне кажется, что они как живые…

Честно говоря, я никогда не понимал соцреализм. У девушек на картине мощные широкие бёдра и плечи, хотя они сохраняют свою женственность.

Делюсь с ней своими наблюдениями:

— А у них есть какая-то жизненная сила… для картины вашего дедушки?

— Да, это из серии «Работницы ткацкой фабрики». Некоторые работы дедушке не нравятся, он их откладывает. Эту он написал уже лет тридцать назад.

— Мне кажется, это очень даже красиво, — говорю я, кивая на холст.

Одновременно с этим мой взгляд скользит по стулу, на котором лежит её сумка — та самая, с молнией медного цвета.

Моё сердце начинает биться чаще, заставляю себя отвести взгляд, чтобы не выдать своих намерений.

Дневник Верховенского находится внутри. Мне нужно получить его во что бы то ни стало, но так, чтобы не навлечь беду на Беллу. Я постараюсь вытащить его незаметно, прочесть, а потом вернуть на место.

Перевожу взгляд на холст, над которым работает Белла. На нём изображена улица с фонариками и гуляющими прохожими, дождливый день.

— У вас очень здорово получается. Вы часто рисуете дождливые пейзажи?

— Иногда, — ответила она, смягчившись. — Когда не могу уснуть. Или мне нужно успокоиться. Обычно я начинаю рисовать рано-рано. Здесь под утро тихо и прохладно.

— Я люблю это время, — говорю я ей. — Когда город ещё не проснулся.

Она бросает на меня изучающий взгляд, я чувствую себя как при прохождении детектора лжи, поэтому тут же добавляю:

— Правда, я всегда в это время сплю.

Она расслабляет мышцы лица.

— Давай на «ты»? — предлагает Белла.

— Давай, я тебе здесь не мешаю?

— Нет, ты можешь остаться, если никуда не спешишь.

— Мне спешить некуда, в этом бесконечном цикле перерождений у меня полно времени.

— Ты что, йог? Веришь в сансару?

— Ну, не то чтобы верю, я знаю, что она есть. Это масляные краски?

Я стараюсь увести разговор как можно дальше от всего, что может навести её на мысль о Верховенском.

Иначе она тут же захлопнется, как ракушка.

— Да. Но мне ещё нравится акварель.

— Я тоже хотел бы научиться рисовать, как-то пробовал, но вся моя акварель расплывалась…

— Это дело техники, можно наработать. У тебя есть любимый художник?

Я замираю. Жёваный сурок! Делаю вид, что думаю.

Простой вопрос, на который у нормального человека есть ответ. У меня — нет. В прошлой жизни я не интересовался живописью.

Художники всегда интересовали меня меньше, чем расписание электричек.

В памяти всплывает фамилия Матисс. Я даже не помню его имени.

— Пожалуй, это Матисс. Да, Матисс, — говорю я, стараясь, чтобы голос мой звучал уверенно, но без пафоса. И тут же добавляю: — Мне нравится, как он обращается с цветом.

Белла кивает, и её улыбка становится ещё шире.

— Я тоже люблю Матисса. Он ведь разрушил академическую традицию. Он и Пикассо — как два полюса: Пикассо крушил всё, что касалось формы, а Матисс освобождал от академического диктата цвет.

Я участливо киваю, делаю вид, что понимаю, о чём она говорит.

— Ты знаешь эту историю о том, что он «рисовал ножницами»? — Она откладывает кисть и долго рассказывает мне про технику аппликации Матисса, которую он придумал, когда его здоровье ухудшилось и он больше не мог работать с гуашью.

— А ты знаешь, что он говорил, будто мечтает о живописи, свободной от сюжета? Представляешь? Просто цвет, линия и просто движение — этого достаточно, чтобы сделать человека лучше.

Я киваю. В это время думаю о дневнике в сумочке. Конечно, он никуда не денется, но я ни на секунду не забываю, что там — ключ выхода из петли времени.