День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 40

Дёргаю его вниз изо всех сил.

В стене с тихим гидравлическим шипением отъезжает узкая панель. За ней — тёмный узкий проход.

И сразу возникает сильный сквозняк.

Дым, который до этого медленно заползал в каморку, теперь с затягивает внутрь наблюдательного пункта.

Всё мгновенно тонет в густой серой пелене. Ничего не видно. Глаза режет, в горле встаёт огненный ком.

Я срываю с себя рубашку, которая до сих пор пахнет пролитым утром кофе с молоком, комкаю ткань и прижимаю к лицу.

Дышу через неё короткими вдохами. Запах кофе смешивается с едкой гарью и бензином

Получив дополнительную тягу, пламя за зеркалом мгновенно вспыхивает и превращается в огненное облако.

Огонь с рёвом заполняет всё пространство, озаряя наблюдательный пункт багрово-оранжевым заревом.

Жар охватывает спину раскалённой волной.

Зеркало не выдерживает перепада температуры и с оглушительным треском разлетается на сотни осколков.

Мелкие стеклянные куски зеркала врезаются мне в спину, плечи, одновременно обжигая и рассекая кожу.

Я падаю на колени.

Кислорода в лёгких почти не остаётся. Я кашляю, горло сжимают спазмы, в глазах темнеет.

Я ползу на четвереньках к чёрному проёму, уже почти ничего не соображая, вижу перед собой свою тень. На пороге падаю и отрубаюсь.

День шестьдесят второй.

— … Созданный волей народов, единый могучий Советский Союз… Славься, Отечество наше свободное.

Я слушаю гимн, первые два четверостишья я уже выучил наизусть.

Лежу и думаю о том, что есть вещи похуже, чем смерть от удара ножом или спицей.

Удушье — вот самая неприятная и мучительная концовка.

Memento mori. Помни о смерти.

Создаётся такое впечатление, что петля времени решила ознакомить меня со всеми современными способами ухода человека из жизни.

— Партия Ленина — сила народная, нас к торжеству коммунизма ведёт.

Я всё ещё в шоке от пережитого. Кто-то может фотографировать меня и сохранять фотки.

Получается, не зря я думал, что самые серьёзные изменения произошли после того, как я сходил в фотоателье и сфотографировался с описанием вчерашнего дня.

Верховенский. Вот ключ к разгадкам. Он ведёт дневник и, похоже, единственный в этой реальности, кто понимает, что именно со мной происходит.

В этих дневниках он записывает важные события, к ним прилагаются фотографии. Но как, как он их сохраняет?

Он может перемещаться во времени? Создавать события?

Более того, чем ближе я к нему подбираюсь, тем больше у меня в душе растёт уверенность, что он всем этим управляет.

Ну если не всем, то он точно понимает, к каким последствиям приведёт убийство того или иного человека.

Вчера это был Костя, много дней назад — я. Похоже, его совсем не волнуют изменения.

Секта кришнаитов — это игрушка его извращённого ума. Группа для удовлетворения всех нарциссических желаний.

Ему мало просто спать с женщинами.

Ему мало быть «учителем». Ему мало, чтобы на него смотрели как на «бога».

Ему нужно отобрать такую женщину у кого-то, показать, что он сильнее любви человеческой.

Почему он выбрал меня? Почему? Я для него тоже забавная зверушка, над которой он ставит эксперименты?

Что-то типа подопытной мыши, которая должна найти выход из лабиринта?

Как он меняет условия петли?

Кришнаиты раньше бегали в своём танце в другом конце Арбата. Потом все измеилось.

Что было в тот день?

Я решил, что я заново родился, все мои действия приносили страдания другим.

И решил смириться — прожить с миром.

Никого не трогать. Ничего не менять. Просто созерцать.

Но стоило мне медленно отказаться от сопротивления, от участия в его игре, то всё поменялось местами.

Кришнаиты снова возникли у меня на пути. Будто по его сценарию я должен был пообщаться с ними в самый первый день.

Но всё ли он контролирует?

Нет. Тогда бы он не позволил Косте выкрасть дневник. Почему плакала Белла?

Может, она прочитала его записи с подробным описанием убийств?

Была ли тетрадь в сумке у Беллы в первый день в метро? Я силюсь напрячь память, но ничего не вспоминаю, прошло уже два месяца.

Единственный способ узнать — это прожить точно такой же день, как и первый и встретиться с ней.

Я вскакиваю с кровати. Дежурная уже стучится в дверь. Прикрываюсь простынёй. Открываю.

Женщина осматривает меня с ног до головы, задерживается недовольным взглядом на простыне, потом поднимает глаза.

— Проснулся, дебошир?

Всё тот же неприятный сухой голос.

Я перехватываю простыню поудобнее и вспоминаю, что отвечал ей в первый день:

— Почему дебошир? — отвечаю я с вызовом. — Я, между прочим, вчера чуть не умер.

Она укоризненно качает головой:

— Эххх, — тянет она, — такой молодой, а такой бесстыжий. Вырвался из дома и решил пойти в отрыв? Залил глаза вчера, а теперь хочешь, чтобы тебя пожалели? Как тебе не стыдно!

— Мадам, — говорю я и чувствую, что мой голос становится грубее, — вы мне не мать и не отец, чтобы учить меня жизни!

Она открывает рот.

— Не надо мне тыкать. Я с вами детей не крестил.

Её лицо меняется. Я вижу разочарование, смешанное с лёгким презрением.

Она суёт мне в руки ту самую книжицу, отворачивается и, уже уходя, бросает через плечо:

— С вами всё ясно, товарищ. Так вы далеко пойдёте. Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудьте.

Как-нибудь надо с ней поболтать и узнать, почему она такая злая.

— Хорошего дня, мадам. Добро пожаловать в мой день советского сурка, мадам.

Но она, не оборачиваясь, идёт по коридору.

Слышу гудок тепловоза. Смотрю в окно.

По путям, которые тянутся вдоль гостиницы, идёт поезд.

Старый, с товарными вагонами, которые я видел только в фильмах про войну.

Тащится еле-еле.

Может, побежать вниз, догнать, запрыгнуть в вагон и уехать прочь? Как это сделал Авдий Каллистратов из «Плахи».

Когда он вместе с гонцами за анашой запрыгивает в товарный вагон.

Уехать куда-нибудь далеко.

Долго смотрю в след уходящему поезду. Мы ещё повоюем, мой поезд ещё не ушёл.

Мой поезд ещё не пришёл!

Я оглядываюсь на стол, на паспорт, на карту гостя. Я подхожу к репродуктору на стене.

Кручу шляпку-регулятор до упора. Из динамика доносится приятный женский голос:

— … А сейчас прослушайте увертюру ко Второму концерту для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Исполняет…

У меня снова мурашки по коже от этого дурацкого Рахманинова.

Одеваюсь под музыку.

Я уже даже умею играть часть этой увертюры. Ужасно, с перерывами, как калека, но я обязательно научусь.

Кладу карту гостя в нагрудный карман рубашки.

Перед выходом заглядываю в зеркало в санузле.

Мне кажется, что я уже совсем не помню, как выглядел в моей прошлой жизни, окончившейся два месяца тому назад.

Хочу ли я обратно? Точно нет. Здесь, в дне советского сурка, мне лучше.

Я не говорю, что всё идеально, что-то лучше, что-то хуже, но только дурак променяет молодость и бессмертие на ипотеку и хреновую работу.

Как бы там ни было, чтобы меня там сегодня ни ждало за дверью, у меня есть явный плюс — я жив.

Выдыхаю и выхожу в коридор.

Заперев дверь, иду по указателю к лестничному пролёту.

Дверь ближайшего номера отворяется, и из неё задом выходит мужик лет шестидесяти.

Он в шляпе, чёрном костюме, с чемоданом в руках. Замечаю его слишком поздно.

Мы сталкиваемся с ним в коридоре.

Он выпускает чемодан из рук. Чемодан с грохотом падает, раскрывается. Слышу звук лопнувшего стекла.

— Чпук!

По коридору тут же разносится амбре. Хороший коньяк. «Праздничный».

У петли времени есть чувство юмора, у меня что ни день, то «праздник».

Знакомые пачки. Вспоминаю свои походы к спекулянтам, по ресторанам, на Рижский рынок за цветами.