День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 38

Сквозь арку снова выскакиваю на проезжую часть переулка.

Но машины там нет. Её нигде не видно. Слышу только собственное тяжёлое дыхание.

Пытаюсь напрячь слух, не дышу.

Кажется, слева, из-за угла, слышу характерный «волговский» мотор.

Машина обогнула квартал.

Я разворачиваюсь и бросаюсь в направлении звука, потом ныряю в незнакомую арку, надеюсь, что срежу путь через ещё один двор.

Слышу эхо собственных шагов.

Подворотня тёмная и сырая.

Из неё я попадаю в проходной двор, несусь к дальнему проходу.

Подскакиваю, но утыкаюсь в высокие серые стены домов, которые сходятся над головой, оставляя узкий прямоугольник голубого неба.

Разворачиваюсь и бегу обратно. Выбегаю в переулок. Он пуст. Ни рёва мотора, ни чёрного силуэта «Волги».

Я останавливаюсь посреди дороги, согнувшись, руки на коленях. Дышу тяжело, открытым ртом, по лицу катятся капли пота.

Летний ветерок омывает меня прохладным воздухом, в котором чувствуется едва уловимый запах бензина и дорогих духов.

Да уж, город — сказка, город — мечта.

Упустил я машину. Не то чтобы я в отчаянии, но жалко потерянного дня.

Идти обратно к кришнаитам сейчас не хочу.

Не потому что боюсь спицы или ножа. К собственной смерти в этой петле я уже привык.

Просто слишком хорошо понимаю: если сейчас подойду к Кире, Артур снова решит, что я на неё претендую. Он приревнует, и она опять окажется между нами.

Вчерашняя окровавленная рубашка до сих пор стоит перед глазами.

Нет уж, спасибо.

Не хочу снова становиться причиной, по которой её будут бить или, хуже того.

Поэтому сегодня — никаких ашрамов.

Пусть Артур хотя бы один день не получает повода.

Голод напоминает о себе сосущим холодком в желудке.

С утра во рту не было маковой росинки.

Решаю идти «к себе» — в пустую дипломатическую квартиру на Старом Арбате.

Там есть еда, и есть возможность подумать и расслабиться в тишине.

Иду по Арбату не торопясь.

У театра Вахтангова уже рассказывают анекдоты. Один из них ходит по кругу, собирая деньги, подскакивает ко мне с шапкой:

— Молодой человек, не скупись, все пожертвования идут на строительство филиала одесского борделя быстрого обслуживания «Две минуты — и точка».

Я даже не замедляю шаг и просто отворачиваюсь. Шапка остаётся висеть в воздухе.

Иду дальше, вижу, как на своём месте уже усаживается Алла Аркадьевна, раскладывает свой шикарный аккордеон и готовится выступать.

И в этот момент я врезаюсь плечом в твёрдое.

— Э, ты чё, слепой?

В этот момент я врезаюсь плечом в твёрдое тело. Голос знакомый, недовольный, с лёгкой хрипотцой.

Серёга. Десантник. Стоит передо мной, ноги расставлены, взгляд тяжёлый.

— Глаза разуй и смотри, куда прёшь.

— Извини, брат, — отвечаю я. — Задумался.

Он ещё секунду сверлит меня взглядом, потом хмыкает и отходит в сторону. Я продолжаю.

Вот дом, в котором расположено моё убежище.

Подъезд. Лестничная клетка.

Достаю ключ из почтового ящика.

Квартира встречает меня привычной прохладой и атмосферой уютной роскоши.

Разуваюсь, отправляюсь на кухню, открываю холодильник и шкафы.

Меня всё ещё удивляет забитый до отказа холодильник на фоне простого ассортимента в арбатских гастрономах.

Настоящая финская колбаса с этикеткой, на которой читаю, что она произведена в Хельсинки.

В холодильнике на полке стояли импортные сыры, сливочное масло, молочка, консервированный тунец и сельдь иваси в винном соусе.

Паштеты, соусы, напитки. Соки, кола, упаковки с баночным пивом, считающимся здесь настоящим шиком.

В шкафах — итальянские спагетти, печенье, шоколад, тостовый хлеб в вакуумной упаковке.

В обычной советской реальности вся эта «роскошь», ставшая обыденностью в моей прошлой жизни, была большой редкостью.

Впрочем, я никогда не испытывал особого трепета ко всем упомянутым продуктам, просто с сочувствием относился к людям, которые были вынуждены «заводить связи», чтобы приобрести такое, или стоять в утомительных очередях.

Достаю из холодильника и шкафов всё необходимое для завтрака.

— Яйцо, бутерброд, кофе или чай?

С грустной улыбкой повторяю слова Наташи, вспоминаю, что яиц в холодильнике нет, но зато есть импортный яичный порошок в нераспечатанной серебристой упаковке.

Надо как-нибудь попробовать сделать себе из него омлет.

Тостер подбрасывает подрумянившийся хлеб, видимо, полный консервантов, но мне по барабану.

Быстро собираю бутерброды. Толстый слой масла, несколько ломтиков колбасы, сверху сыр.

Потом принимаюсь за кофе.

Открываю одну из верхних полок, вижу растворимый «Нескафе».

Вот она, на полке, стоит стеклянная банка с тёмно-коричневыми гранулами и знакомой красной этикеткой.

Ну да, дипломаты цикорий не пьют.

Настоящий. Самый что ни на есть импортный, скорее всего швейцарский, который простым смертным в восемьдесят седьмом не светит.

Ложка с горкой, кипяток из электрического чайника, ложка сгущённого молока из банки.

Наслаждаюсь ароматом.

Беру тарелку с бутербродами и чашку и сажусь на подоконник. Из этого окна видна мастерская Беллы.

Обычно я наблюдаю из спальни, там всегда лучший обзор.

В мастерской горит свет. Белла стоит посреди помещения и разговаривает с кем-то.

Я прищуриваюсь — кровь застывает, закашливаюсь, поперхнувшись.

Давлюсь и опрокидываю кофе себе на грудь.

Напротив Беллы Константин.

Они стоят близко. Белла что-то говорит, почти резко жестикулирует.

Костя слушает, нахмурившись, время от времени кивает, но выглядит напряжённым. Губы у него сжаты.

— Фсссс…

Даже не успеваю выругаться — только шиплю сквозь зубы и отскакиваю назад, стряхивая жидкость.

Моментально стаскиваю с себя рубаху.

Бегу в спальню за биноклем.

Возвращаюсь, мне кажется, что читаю по губам слово «дневник».

Белла резко наклоняется, достаёт из сумки толстую тетрадь в тёмной обложке и протягивает её Косте.

Тот берёт, быстро перелистывает несколько страниц, потом нервно оглядывается через плечо — сначала на дверь, потом на окна.

Прячет тетрадь под одежду, за пазуху, и прижимает рукой.

Они ещё что-то коротко говорят. Белла кивает. Костя отвечает ей и почти сразу направляется к выходу.

Я бросаюсь к двери. Выскакиваю на лестничную клетку.

Лифт. Жму кнопку несколько раз подряд. Ничего не происходит.

Разворачиваюсь и лечу вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки.

Выскакиваю на улицу, вижу, как Костя медленно оседает на колени. Он держит двумя руками тетрадь, а перед ним стоит Верховенский.

Он тянет тетрадь на себя и выдёргивает её из рук бывшего бойца Советской Армии, бывшего пленного и бывшего старшего ученика.

До них метров сто — сто двадцать.

— Э, стой! — кричу я Верховенскому, садящемуся в чёрную «Волгу».

Он захлопывает дверцу. Машина трогается, а затем поднимает взгляд — прямо на меня.

Пока я бегу, мы смотрим друг на друга несколько мгновений.

На его лице нет ни удивления, ни злости. Только лёгкое, почти вежливое любопытство.

Он ловко обрубает все концы, будто заранее знает, что меня ожидает в текущем дне.

Я добегаю до Кости.

Последнее, что он произносит, — слово «дневники».

Значит, я правильно угадал, когда смотрел в бинокль и читал по губам.

Он ещё на коленях, потом медленно заваливается на бок. Глаза открыты. Когда я наклоняюсь над ним, наш взгляд встречается.

В его зрачках уже нет ничего. Только стеклянная пустота.

Я даже не понимаю, как именно Верховенский с ним расправился.

Я срываюсь с места и бегу за «Волгой».

Машина уже набирает ход, слышу, как работают мои лёгкие, словно кузнечные меха.

Верховенский сидит на заднем сиденье у окна. Он даже не откинулся — сидит прямо, чуть повернув голову. И смотрит на меня.

Глаза — те самые, неестественно-голубые.