День Советского Сурка 2 (СИ), стр. 15

— Ну зачем ты так жестоко избил тех парней… На тебя было страшно смотреть.

— Страшно? А то, что издевались и над тобой, и лупили — это не страшно?

— Это да, но ты…

— Что я?

— Ты выглядел так, будто получаешь удовольствие от той бойни.

Это было правдой: я действительно получал удовольствие от того, что сполна вернул должок обидчикам.

Это неприятное чувство, когда ты беспомощный лежишь на асфальте с разбитым лицом, в то время, когда над тобой измываются и пинают ногами.

Оно знакомо с детства почти каждому мальчишке. Это очень обидно.

Мне понадобилось довольно много времени, чтобы избавиться от ощущения униженности первых дней, хотя я даже сам себе не признавался в этом.

И уходит оно, если ты постепенно учишься стоять за себя, не давать себя и других в обиду.

Но после того случая я понял, что действительно был через чур жесток, поэтому я перешёл к достойной самообороне.

При этом я неизменно сначала предлагал парням разойтись миром.

Вот и сегодня, видя, как качки уже прицепились к Шатову, я порываюсь отговорить их после того, как вижу, что качок с толстой шеей хватает Шатова за жилетку, тянет на себя:

— А это что за патлы? Ты баба, что ли? Сейчас отведу в парикмахерскую, обреют наголо, как новобранца. Будешь знать, как прикидываться дятлом.

— Снимай эту дрянь, неформал, пока мы тебе голову не пробили.

Я встаю между ними и Шатовым:

— Ребят. Извините, пожалуйста, носить жилетки, значки и длинные волосы не запрещено законом. Мы уже уходим.

— А ты кто такой, защитничек?

— Меня зовут Лёхой, это мой приятель. Давайте разойдёмся миром.

— Ты что, бессмертный?

— Нет. Но я, простите за нескромность, скажем так, кандидат в мастера спорта по рукопашному бою.

— Нет такого спорта.

— Ну хорошо, пусть будет боевое самбо, так лучше? Давайте мы просто уйдём?

— Давайте, без давайте! Ты что, вместе с дружком люлей отведать захотел? — тот, что пониже, тычет мне кулаком в лицо.

Второй качок хмурится и опрометчиво пытается дать мне подзатыльник, но тут же получает удар с внутренней стороны колена.

Его нога подкашивается, и он теряет равновесие.

Я настолько хорошо их изучил за эти тридцать дней, что могу, как Нео из «Матрицы», блокировать их удары, даже не глядя в их сторону.

Через несколько секунд поединок заканчивается в мою пользу, противник, хромая и бросая через плечо испуганные взгляды, покидает местность.

Вместе с изменением отношения к качкам меняется моё отношение к Шатову.

Я снова даю ему сторублёвку и прошу накупить винила с его любимыми группами.

— Шатов, я знаю, у тебя есть деньги, мне нужно позвонить. Дай монетку.

Он неохотно вытаскивает из кармана:

— Только десять.

— Пойдёт, она заменяет двушку. Постой здесь, я сейчас.

Получив монету, направляюсь к телефону-автомату.

— Алло, здрасте. Это Алесей. Я от Вениамина, вас должны были предупредить. Машину ещё продаёте?

На том конце подтверждают.

— Я буду у вас через сорок минут. Да. Деньги с собой. Не волнуйтесь.

Возвращаюсь к Шатову.

По дороге на Арбат он увлечённо рассказывает мне про «Скорпионов», «Цепелинов», полусатанинскую «Блэк Саббат» с Оззи Осборном, откусывающим головы голубям — натуральный шизик, так он охарактеризовал Оззи.

Пока он это всё рассказывал, я прикидывал, что если захочу, то смогу замутить бизнес на виниле, на тот случай если в петле вдруг снова что-то изменится.

Можно узнать у Надежды, кто торгует пластинками, привезёнными из-за границы, и найти через Шатова, кто будет оптом брать.

Готовиться к этому бизнесу нужно было заранее, и я уже понемногу наводил справки у Надежды.

Получение информации занимало довольно много времени, потому что здесь не было сервисов мгновенных сообщений; Надежда запрашивала своих знакомых, которые в свою очередь должны были узнать у других своих знакомых.

Пока что у меня был только телефон и имя человека — Петя, который обещал Надежде узнать. Если я хочу ускорить процесс, то мне придётся идти к нему самому.

Шатов снова толкает идеи о том, что рок-музыка станет новой поэзией и религией, что она поведёт за собой массы, изменит мир к лучшему.

Не хочу его расстраивать сообщением о том, что мир не станет лучше в ближайшие тридцать лет, так это точно. Даже хуже.

Силюсь вспомнить, когда должны приехать с гастролями западные рок-группы.

Но только помню, что в советское время приезжал «Пинк Флойд».

— Вань, скоро все эти твои «Цепелины» и «ФлойдЫ» начнут приезжать с концертами в СССР.

— Да ты что?

— Не может быть! Откуда ты знаешь?

— Один знакомый кгбшник сказал.

Услышав слово «кгбшник», Шатов смолкает, как-то съёживается и опускает глаза.

— Вань, ты чего? У тебя всё нормально?

— Нормально, — отвечает он, не поднимая взгляда, и я понимаю, что сказал что-то лишнее.

Всю дальнейшую дорогу мы молчим, и я разглядываю Беллу. Я почти забыл, как она выглядит, потому что всё это время старался не смотреть на неё.

Бэлла стоит у двери, держится за поручень. Девушка лет двадцати, со светлыми вьющимися волосами и большими голубыми глазами.

В руках — носовой платок, она то и дело прижимает его к уголкам глаз.

Слёзы катятся по лицу, она пытается их сдерживать, но не может.

У неё красивое лицо.

Глаза блестят от слёз, и в них столько боли, что я невольно задерживаю на ней взгляд. Я перевожу взгляд чуть ниже — и на мгновение теряю себя.

Шея, ключицы, белая блузка, которая облегает грудь. Талия узкая, бёдра — плавные, женственные линии.

Пипец, какая привлекательная!

Вспоминаю, что хотел купить цветов и для неё, за то что искренне пыталась мне помочь и прятала меня.

Она ловит мой взгляд, и на секунду я чувствую себя неловко. Может, стоит подойти, спросить, что случилось, предложить помощь.

Кстати, я могу у неё поинтересоваться насчёт Анатолия. Он ведь назвал фамилию своего учителя, её деда — Самохвалова.

Анатолий говорил, что знаком с Бэллой…

Так, стоп…

Как же я мог упустить эту деталь…

Анатолий говорил, что Бэлла попала под дурное влияние Верха…

Подойти и спросить, что она знает о Верховенском?

Нет, не сегодня. У меня на сегодня совсем другие планы. Вдруг петля опять решит, что я нарушаю стабильность.

И подсунет мне какую-нибудь свинью в виде новых обстоятельств, уголовников, орудующих шилом, или чего-то подобного.

Нет уж, спасибо.

Мы выходим на станции «Арбатская». Шатов идёт рядом, на удивление он молчит.

В начале улицы, прямо у ресторана «Прага», на брусчатке сидят трое панков.

Сейчас к ним подойдут девицы просить сигареты. Я больше не отговариваю их.

Я решил, что не стоит вмешиваться в дела чужих людей, которые не имеют ко мне отношения.

Неизвестно, к каким последствиям это может привести.

— Шатов, я знаю, у тебя есть деньги, мне нужно позвонить.

Он неохотно вытаскивает монеты:

— Только десять.

— Пойдёт, она заменяет двушку. А это тебе за щедрость. — Сую ему сто рублей.

На Арбат я езжу только потому, что могу брать уроки рукопашки и музыки у Серёги и Аллы соответственно.

Они мне стали как родные. Хотя я понимаю, что мы с Серёгой приблизились к потолку. Он вряд ли может научить меня чему-то новому.

Дальше мы можем только отрабатывать искусство рукопашного боя.

Я уже почти готов к реваншу с Григорием, и останавливает меня только нежелание сюсюкаться и возиться с этой змеюкой подколодной Мариной.

Когда я попросил его показать, как можно драться с двумя противниками, вооружёнными холодным оружием, я озадачил его. Я понял, что он просто этого не знает.

Я ещё похожу на тренировки, но я уже многие движения, комплексные атаки делаю не хуже, чем он, а некоторые даже лучше.

Скорее всего, мне через пару месяцев придётся искать нового тренера или инструктора.

С Аллой иная ситуация: мы всё-таки осваиваем с ней фортепиано. Я хочу сносно научиться играть второй концерт для фортепиано с оркестром, и по моим подсчётам это может занять годы.