Харам, стр. 2
— Затяни потуже.
В самый первый раз он опускал вниз лестницу — ствол дерева с прибитыми к нему ступеньками — и чуть не поплатился жизнью за свою глупость. Накрепко привязанная на поясе веревка берегла не только пленника.
— Готово?
После «да» мальчик сказал что-то еще, очень похожее на «папа».
Тащить было не тяжело, килограммов тридцать веса — не больше. Когда тонкие белые пальцы с грязными обломанными ногтями вцепились в край дыры, Ибрагим бросил веревку, отошел в сторону на безопасное расстояние и нащупал в кармане нож. Из дыры высунулась голова в шапке. Глаза прищурились. Бледное от долгого пребывания в темноте лицо сморщилось и застыло, как перед плачем или взрывом хохота. Дебютный номер клоуна из подземного цирка.
Выбравшись, мальчик мог упасть на колени и расплакаться, попытаться освободиться от веревки и сбежать, просто замереть, ожидая своей участи. Ибрагим простил бы ему даже попытку нападения. Вместо этого ребенок задрал голову, нюхая воздух, и медленно, как будто против собственной воли, повернулся в сторону распотрошенного ягненка. Шея вытянулась. Клацнули зубы. Не поднимаясь на ноги, на четвереньках мальчик медленно пополз вперед.
— Почему ты просто не отпустил ее? — спросила Фатима, когда в прошлый раз он вернулся и сказал, что снова ничего не вышло.
Она не видела этих улыбающихся ртов, перемазанных дерьмом из кишок и кровью. Тварь урчала и дрожала от возбуждения. Кажется, она подозревала, а может быть даже точно знала о намерениях Ибрагима, но кровь лишала ее воли. Ибрагим сделал два шага, прижал коленом существо к земле и схватил за волосы. Кем бы тварь ни была, она не придавала дополнительных сил ребенку. Ибрагим потянул за волосы на себя и полоснул ножом по горлу, как утром в сарае, когда резал ягненка.
В нескольких километрах от Дома Смеха, в темной комнате вдруг проснулась и села в кровати женщина. Во сне она услышала крик пропавшего несколько недель назад сына. Гулко, как будто глубоко под водой, билось сердце, рядом, на другой половине кровати, громко храпел пьяный муж. Женщина посмотрела в окно. На горизонте светлело небо.
Когда предсмертные конвульсии закончились, Ибрагим закрыл мальчику глаза и поднял с земли выпавшего из кармана куртки кота Феликса.
— Брат мой, так у нас с тобой ничего не получится, — грустно сказал кот. — Ты каждый раз останавливаешься в двух шагах от цели. Зачем? Из-за какого-то пустяка. Но я тебе сразу говорил, что точь-в-точь не будет.
Ибрагим задумался, вспоминая, что сказал кот, когда заговорил с ним впервые. Это было через неделю после смерти дочери и на следующий день после того, как он сам в первый раз спустился в Дом Смеха. Вечером в ее комнате. Кажется, тогда кот тоже упрекал его в нерешительности.
— Это не пустяк. Азида была доброй и ласковой. Ты сам это знаешь, тебя она тоже любила. А эти твари, которых ты мне подсовываешь, рвут зубами мясо на части.
Вышитый красной ниткой рот чуть заметно изогнулся.
— Ну, прямо так сразу и твари. Парень просто слегка проголодался, а тут ты со свеженьким. Мне кажется, ты придираешься, Ибрагим. Ты сам не знаешь, что тебе нужно.
Ибрагим швырнул кота на землю.
— Проголодался?! Я носил ему кушать три раза в день, не мог он проголодаться! И ты, мерзкая тварь, знаешь, что он — это не она! Это даже не тот мальчик, которого я привел сюда!
Кричать было глупо, его могли услышать. Скоро он взял себя в руки, или, во всяком случае, стал говорить тише. Работа успокаивала. Углубиться получилось меньше, чем на штык, и ему пришлось срезать землю у тропинки, а потом носить ее мешком. Прежде чем столкнуть тело в могилу, он достал из кармана гвоздь и с силой засунул его в ухо мертвому, чтобы никогда больше с ним не встречаться. Ягненка он похоронил с мальчиком в одной могиле.
Часть первая
Вдали от дома
Навигатор показывал тысячу девятьсот сорок шесть километров пройденного пути, когда Андрей свернул с трассы на разбитый проселок. На выбоине звякнули пивные бутылки, он потянулся свободной рукой и поправил раскрывшийся пакет. В одиннадцать ночи, когда он вернется обратно в Кисловодск, алкоголь уже не купишь.
«Сказали мне, что эта дорога приведет меня к океану смерти, и я с полпути повернул обратно. С тех пор все тянутся передо мной кривые, глухие окольные тропы…»
Высокопарные цитаты частенько всплывали в памяти призраками юношеских лет, и чем дальше, тем больше. Как будто разрыв с женой, безделие и пьянство вдруг повернули время вспять.
Я не свернул. Просто ищу новую точку опоры.
Кондиционер старенького «Авенсиса» плохо справлялся с августовской жарой, и Андрей приоткрыл окно. Тойота — управляй мечтой. Ему досталась мечта мазохиста, зато никто из кредиторов больше не предлагал отдать машину в счет долгов.
Дорога вела в Черкесск. Самый короткий путь из Кисловодска, но далеко не самый удобный. Ямы как после бомбежки и собранный гармошкой асфальт замедляли движение и разрушали нервную систему. Машин было немного. В основном раздолбанная сельская «классика» и грузовики с тюками сена, иногда — одураченные картой туристы.
Шум ветра заглушил радио, и Андрей сделал погромче. Диктор, подменяя звонкие согласные глухими и через слово вставляя «иншалла», сообщил о возвращении танцевального коллектива «Горец» из всероссийского турне в родной Моздок. Сообщение венчала зубодробительная лезгинка. Андрей несколько раз в такт стукнул ладонью по рулю — так сказать, приобщение к местному колориту.
Танцевать Андрей не умел и по-настоящему танцевал только однажды, девятнадцать лет назад в баре «Моцарт Плаза» в Египте. Это была «Макарена», и на нем не было ничего, кроме носков и трусов. Порыв души оценили все присутствующие за исключением жены.
— Ты не умеешь ни пить, ни танцевать, — проорала Ленка на ухо, перекрикивая музыку, перед тем, как развернулась и ушла в номер.
Скупать семечку и продавать масло, судя по конечному результату, он тоже не умел. Как не умел ездить на тракторе, пахать, сеять, убирать.
Ничего. Всему можно научиться. Нужна только точка опоры.
Северный Кавказ как место для стартапа, несмотря на плодородные почвы и теплый климат, изначально привлекал мало, но предложение из Карачаево-Черкесии по площади земельного участка, удаленности его от города, наличию техники и, главное, размерам арендной платы подходило ему как нельзя лучше.
Справа появился ржавый дорожный знак с черной надписью «Мамырский» на белом фоне. Сразу за ним посередине полосы угрюмо брели две тощие коровы, шлепая себя хвостами по грязным бокам. По обочине шел старик в лохмотьях, в шапке и с палкой в руке. Услышав машину, он обернулся. Безусая седая борода и острый горбатый нос выглядели непривычно. Старик сунул палку под мышку и что-то прокричал. Судя по выражению лица, это вряд ли было «добро пожаловать».
— Да не переживайте вы так, никого я не задавлю, — кивнул в ответ Андрей, объезжая коров.
На съезде влево Андрей притормозил и стал на обочине перед остановкой. На облупленной и исписанной матюками стене (вот уж действительно, великий и могучий) приветом из прошлого висел телефон-автомат. Впрочем, не такой уж и древний. С кнопками вместо диска и щелью для платежной карты вместо прорези сверху для двухкопеечных монет.
«Два километра за аулом», — сказала Зурида. Эти слова можно было интерпретировать по-разному. Навигатор предлагал проехать сквозь аул и двигаться до пункта назначения вдоль реки, но чутье подсказывало, что далеко по этой дороге не уедешь. Лучше позвонить.
В пути внимание в основном было занято дорогой, и поэтому только теперь, остановившись, Андрей в полной мере ощутил, в какую глушь он забрался. Он выключил радио и опустил до конца стекло.
Гравийный съезд в аул с узкой, едва различимой колеей зарос бурьяном. По мере удаления от асфальта бурьян становился все гуще и выше. В нем тонули престарелые сарайчики и хатки. Многие из них были наполовину разрушены, в других не было стекол, и даже, кажется, совсем недавно построенная большая мечеть с пыльными зелеными куполами, выглядела довольно угрюмо. Людей не было. В небе кружили ласточки. Они ныряли под провисшими проводами, залетали в пустые окна заброшенных домов и вылетали с другой стороны. Все это мало походило на Полькино, где родился и вырос Андрей и образ которого он держал в голове, представляя себе новое место жительства.