Звездная Кровь. Семь Древ Янтандера (СИ), стр. 31
Если не знать путь в лавку, открытую в любое время.
Пламени Подобный усмехнулся — уголком губ, совсем не весело, и вытащил из Скрижали еще одну Руну.
Звездная Кровь послушно собралась в знакомый силуэт. Коричневый плащ, услужливый поклон, и вечная, неистребимая тень насмешки, просвечивающая сквозь раболепие.
— Чем могу служить, мой господин?
— Звездная Кровь, — сказал Пламени Подобный, — На триста Звездных Монет. И золотое Развитие — на сдачу.
— Как пожелает мой господин, — ответил Бродячий Торговец, — Компания найдет требуемое, но должен предупредить — цена на Кровь будет высокой. Звездная Кровь нынче дорожает…
— Неужели.
— Спрос, мой господин. Все будто готовятся к чему-то.
— Твой аванс, — Пламени Подобный отправил ему сияющую Монету, — И передай своему хозяину, что мы оба знаем, на какую чашу он поставил.
Несколько мгновений Торговец молчал — на один удар сердца дольше, чем положено. Затем снова склонился в поклоне:
— Все будет взвешено честно, мой господин.
И распался звездной пылью.
Что ж, вызов был сделан — и записан. Где-то в сиянии Небесного Трона кое-кто уже знал новую тайну — Круг Янтандера, Замок рода Талас, заказ такого количества Звездной Крови, что велико даже для золота.
Пускай. Подлейший из Хранителей сам привез в этот Круг семя Прорыва — его груз, его пайзца, его страж-слово, и это его сад сейчас цвел под Аран-Майр. Фигуры занимали свои места, набирали звезды атаки и защиты и готовились сделать ход. Но даже у удавки, которой игрок держит фигуру, есть второй конец, и Один из Тысячи собирался за него дернуть.
Пламени Подобный вновь открыл свой рунный круг, тот потайной слой, что скрывало Ложное Дно. Там ждала та Руна, ради которой и затевался весь пересчет.
Небесный глиф Анор сверкнул холодным огнем, пока недоступный.
Да.
Как всегда.
В конечном счете важна только Звездная Кровь.
Чуть позже осколок Единого нес стражу в покоях хранительницы, а та — говорила с членами рода, что тянулись нескончаемой чередой. Много слов, дел и новых заветов, но особенным был последний — с самой юной звездой из созвездия Морвейн.
Морри.
Юная Восходящая пришла без зова, дерзкая девчонка — прямая, как струна, с пожелтевшим синяком на запястье и кругами под серыми глазами Аммос. Она походила на Морвейн — как юная дочь или младшая сестра, но одновременно казалась совсем иной, и Заклинательница устало улыбалась, глядя на свое продолжение.
То была странная беседа — в зале, что помнил Эльвейн, нес отпечаток ее привычек — в кубках на столе, брошенном на подставку церемониальном хэлио, раскрытом свитке — будто хранительница вышла ненадолго и вот-вот вернется. И говорили они сперва — о ней…
— Она учила меня письму Народа Кел и Мыслеформам. Каждый третий день, после утренней стражи. Она была… она никогда не улыбалась. Все говорили — камень, а не хранительница. Когда я путала знаки, она писала мою ошибку рядом, крупно — «смотри, как выглядит твоя глупость со стороны…». Я смеялась, а она нет. И она никогда меня не обнимала. Но приходила каждый третий день… А потом… ты ее убила.
— Да, — сказала Морвейн.
— Я все видела. И Вечность…и предков, и то, как ты ее обняла. Я подумала — обняла… А потом увидела золотой нож. И кровь. Самое страшное, что она перестала кричать. Ей не было страшно. А мне — страшно…
Пальцы Морвейн прикоснулись к волосам склоненной девушки, ласково взъерошили их, и Морри не отстранилась, лишь вздохнула, а щеки ее были мокрыми.
— Кровь моей крови, — сказала Заклинательница тихо, — Мертвые уже вынесли ей приговор. У меня было одно биение сердца — дать стигмату поглотить ее душу или спасти ее от Вечности. Я держала ее, когда Эль делала первый вдох. И держала, когда она сделала последний. Это все, что я могла вернуть дочери за сто циклов…
— Гвоздь, — прошипела Морри, — Я хочу его вырвать. Многие в Замке хотят. Я не хочу, чтобы меня… подавали. Как блюдо для… этих уродов.
— Дай руку, — велела Морвейн, и когда девушка протянула, накрыла ладонью ее запястье, вместе с синяком вокруг стигмата.
— Слушай меня, кровь моей крови, и запомни. Гвоздь — не рабские оковы. Гвоздь — оружие, которое у нас украли, и мы вернем его себе, сколько бы циклов ни понадобилось. А пока этого не случилось — нужно, чтобы гвозди не пересекали порог Храма Вечности. Если удержать душу невозможно — стигмат нужно запаковать в Руну и отдать Наблюдателю, как дар или плату. Тогда Вечность не доберется до него, и никто больше не подаст нео к столу небесных господ.
— Но как же… бессмертие? Жизнь после смерти? Для чего тогда жить? Для чего быть Восходящим? Ты ведь вернулась, и предки вернулись, значит — можно не умирать!
Пламени Подобный не шевельнулся. Дитя кель-рода только что задало вопрос, из-за которого едва не погибло Единство, вопрос, из-за которого горели октагоны и рушились иллиумовые Башни. Вопрос, на который Вечность построила свой золотой ответ — и чью ложь они пришли сюда выжечь.
Морвейн ответила не сразу, глядя на правнучку так, будто решала — пора ли учить ребенка плавать на глубине? И решила — потому что перед ней сидело будущее рода Талас, одна из тех, кто поведет за собой кель-род, когда ее самой — не станет.
— Скажи, дитя… Сколько живет светляк из нижних садов?
— Один день.
— А если бы я Руной заставила его жить цикл? Триста дней тому, кто создан для одного. Что бы с ним стало?
— Ну, — нахмурилась Морри, — Он бы… летал. Светил дальше…
— Первый, второй, третий день — да. А потом? Он создан для одного дня, за который должен вылупиться, расправить крылья, найти пару и засиять, оставить потомство и угаснуть. В нем нет ничего на завтра. Поэтому на второй день его жизнь закончена — ты можешь позволить ему не умереть, но что получится? Существо, которому триста дней не дают умереть.
— Но человек…
— Человек — тот же светляк, только дней ему отпущено больше. Мы сотканы под наш срок — тело, разум, память, душа, все скроено по мерке. И все изнашивается, как подошва, и всему нужен конец дороги. Не потому, что кто-то злой так решил — потому что такова ткань мироздания. Смерть не кара. Смерть — это наша природа.
— Предания говорят, что Вечность…
— В Вечности я прожила сто циклов, — холодно сказала Морвейн, — А предки, чьи осанны ты видела — в несколько раз больше. Мы и есть светляки, которым не дают умереть. Нео не живут, а длятся. Я видела тех, кто не помнит, кем был в Единстве, и тех, кто бежит от памяти, и тех, кто ее утратил, чтобы не обезуметь. Вечная жизнь — не дар. Это мучение, которое нам продают в ларце золотого дара.
— Но Народ Кел… — Морри ухватилась за последнее, — Они ведь повелевали материей. Жизнью и смертью… Неужели они…
— О, кел, — Морвейн чуть усмехнулась, — Да, дитя. Народ, покоривший мироздание и познавший все его тайны. О, как они пытались. Они переливали разум в новые тела и ковали души, как рунный кузнец — Руны. Останавливали время в своих Доменах и переписывали свою кровь… Знаешь, что они получили? Все, кроме желаемого. Нельзя заставить жить то, что соткано умирать. Пойми, дитя, смертность — не изъян, который можно исправить, а жизнь — не вода, которую можно доливать в кувшин. Когда Народ Кел понял, что просто меняет мертвому светляку крылья, они раскололись. Лучшие приняли смерть как часть мироздания, и мы рождены от них. А худшие отказались верить и сбежали туда, где можно длиться вечно. Ты видела, кем они стали. Таким безумным чудовищем становится всякий, кто бежит от собственной природы.
— Бабушка не рассказывала мне этого, — сказала Морри, — Значит… выхода нет? Совсем? Умирать — и все?
— Я этого не сказала.
Морвейн встала, подошла к узкому окну, за которым над черной волной Кургана горел рубиновый факел Малого Древа.
— Слушай, кровь моей крови, ибо этого не расскажет ни одна хранительница заветов. Есть лживый путь сквозь смерть, но есть и два честных. Лживый ты уже знаешь — гвоздь и золотые врата. А честные… Первый — и есть Восхождение. Не тот обрубок, что оставила нам Вечность, а истинное Восхождение по великой лестнице — от жалкого дерева к сияющему небу. Не беда, если душа умерла и начала его заново: так ручей высыхает от солнца, но дождь падает на горы. Ничего не длится — и ничего не пропадает. Так задумывали Единые, когда создавали Единство — и потому смерть в Единстве, это не конец, а всего лишь шаг.