Звездная Кровь. Семь Древ Янтандера (СИ), стр. 25
— У тебя есть родимое пятно в виде двух соприкасающихся звезд, — произнесла Морвейн, — В месте, что видно только в купальнях. Когда ты была ребенком, я говорила, что это след от поцелуя Незримого…
— Память можно украсть, а разумом — завладеть, — ответила Эльвейн, в чьем лице ничего не изменилось, — Скажите то, что скрыто от демонов…
— Разумно, дитя, — неожиданно произнесла призрачная Итта кел Аммос, и в ее голосе послышалось что-то, похожее на гордость, — Ты говоришь так, как подобает Первому Ключу. Что ж… великая тайна кель-родов подойдет? О том, что Курганов не шесть, а семь… Или мне стоит назвать имя того, кто спит под седьмым⁈
— Молчи, — выдохнула Эльвейн, — Не смей. Клятвы…
Шесть. Шесть Малых Древ, шесть Курганов, шесть похороненных Братьев. Пламени Подобный помнил это, как все свои имена, и ничего не знал о седьмом. Морвейн ничего не рассказала об этом — утаила или просто не знала? Может, ее посвящение было ниже — ведь она погибла молодой хранительницей, едва пережив сорок циклов… Он ничего не слышал о седьмом — а значит, и Тысяча не знала…
— Старые Клятвы давно протухли, — рассмеялась призрачная кел, — Над теми, кто вырвался из золотых врат Вечности, они больше не имеют власти… Но я окажу последнюю милость, дитя и не произнесу проклятого имени вслух, если ты исполнишь вторую половину своего слова. Выслушай нас, Первый Ключ — до конца, чтобы не услышала…
— Говорите, — хрипло произнесла Эльвейн.
— Начнем с того, что ты не услышишь ни от кого из Восходящих. С правды о том, что ждет за порогом Храма Вечности… скажи, кровь моей крови, кто из вас ходил в Чертог Встреч?
— Многие! — ответила Эльвейн, — Милостью Небесного Трона все хранители могут говорить со своими усопшими.
— Ты ходила, — откликнулась Итта, — Тогда скажи мне, дитя: почему там нет никого из старших предков, а лишь те, чьи гвозди отнесли недавно?
— Потому что Чертоги… лишь преддверие Вечности, где души начинают новое Восхождение, — заученно пробормотала хранительница заветов, — Затем души уходят дальше, обретают покой, и им более не нужны живые…
— Я тоже в это верила, — вновь вмешалась в разговор Морвейн, — Но души не возвращаются не потому, что обрели покой. В Чертоги невозможно вернуться, однажды покинув их. За их дверями — Вечность. Она огромна. В ней тысячи миров. Там можно найти красоту, какой вы никогда не видели. Города из золота и света. Моря, над которыми восходят чужие звезды. Дворцы, где исполняются любые желания. Можно получить новое тело. Можно вернуть молодость. И нельзя умереть…
Она положила ладонь на горловину Кувшина, и наружу выскользнули новые духи.
— Но у Вечности есть хозяева. Небесные господа, что прожили там тысячи и тысячи циклов, обретя невообразимую мощь. Для них все мы — нео. Низшие. Кровь, Клятвы, служба, подвиги — это ничего не значит, клеймо нео не смывается ничем.
— Чистая кровь Аммос… — вздернула подбородок Эльвейн, но ее прервал смех Итты Основательницы.
— Кровь Аммос? Кровь Единства там не стоит ничего, дитя! Я, Итта Талас кел Аммос, стала там дичью небесного Дома… А мои дети — товаром, рабами и скотом, которых мучили, убивали, продавали, обращали в уродливых существ или заключали в Монеты. Не в наказание — из прихоти или развлечения, потому что души небесных господ давно сгнили. Вы не верите, дети? Тогда — смотрите!
К этому моменту Пламени Подобный, Морвейн и души предков готовились. У них имелись слова и Саги для своих потомков, и они развернулись живыми знаменами в разуме каждого, присутствующего в высоком зале. Осколок Единого уже частично видел их, в руинах Эстэ, когда призраки свидетельствовали перед его Народом, но теперь основатели и легенды рода Талас говорили со своими — и Восходящие застыли, а их глаза отражали отблески осанн.
Пламени Подобный знал, что они видят.
Детей Забытого считали жестокими и безжалостными, и это была правда. Но те, кто познал настоящую жестокость пресыщенных существ, давно утративших любую человечность, знали разницу. Небесные господа творили страдание, как искусство, ибо за тысячи и тысячи циклов его оттенки оставались единственным вкусом, который они еще различали. Даже Черви, пожалуй, были честнее тюремщиков Небесного Трона — Черви хотя бы убивали всего один раз.
Вечность же не убивала вовсе. В этом и был ее ужас.
В каждой осанне текла своя история.
Раздетая донага дичь на небесном острове в тумане, стократно убитые и лишенные всех Рун и Предметов нео. Всего, долгими циклами заработанного в Чертогах Встреч, Ожидания и Испытаний. Крики о Клятвах, крови и верном служении в Единстве. И хохочущие лица охотников, убивающих еще стократно, тысячей разных способов, пока добыча не согласится принести нужную Клятву…
Золотой город немыслимой красоты, дворец из небесного стекла с пиршествами и бассейнами — один из Домов Наслаждения, и улыбающаяся прекрасная прислужница — ее сделали прекрасной, каждый раз создавая новое тело по вкусу гостей — и она улыбалась. «Подано, господин… сейчас будет подано…» Осанна показала, что из бывшей хранительницы Курганов вынули все чувства, оставив только радость угождения, и она радовалась, поднося чаши, радовалась всему, что с ней делали существа, чья скука и фантазия были старше этого Замка. Но раз в цикл ей возвращали память и чувства, ибо такова была Клятва, и наслаждались изысканной приправой ее ненависти…
Белая зала без теней, свет, льющийся отовсюду, чистота, какой не бывает в мире живых — и стол из голубого металла, к которому золотые нити приковали обнаженное тело. Небесный господин работал над ним неспешно, с наслаждением знатока, слой за слоем раскрывая живую плоть и любуясь ее строением. Нео — это был легендарный Коравейн, держали в ясном сознании нарочно, ибо в этом и заключался интерес — изучить предел мучений, который способно перенести тело. Сначала чистое, потом усиленное эликсирами, затем под Рунами Исцеления… Кел делал это без всякой злобы — так мудрец изучает строение насекомого, и без всякого милосердия — ведь нео был всего лишь материалом…
И другое. Золотые арены и охоты, бессмысленные войны в разных мирах, заключение душ в Монеты, химерических Существ или говорящие Предметы — из корысти либо развлечения — забавы небесных господ были весьма… разнообразны. Пламени Подобный прикрыл веки — он не желал в очередной раз смотреть на них, ибо с прогнившей насквозь Вечностью давно было все ясно. Да, многие нео могли избегнуть рунного рабства и мучений, иные уходили в поисках силы и приключений в далекие миры, но все было устроено так, что им никогда не сравниться в силе с небесными господами. А те, кто мог или хотел — сами становились развлечением и объектом новой охоты. Сто, двести, триста циклов — и каждый нео так или иначе оказывался в чьей-то власти. Вечность не торопилась — ведь она была садком, из которого некуда плыть, и рано или поздно у каждого, сохранившего разум, оставалась только одна мечта.
Умереть.
Навсегда, по-настоящему уйти за грань бытия. Усмешка Незримого — сюда приходили за бессмертием, а затем мечтали вырваться в поисках смерти.
Эльвейн смотрела осанну Морвейн.
Домен душеторговца Флекса Тория. «Королевы Единства прислуживают в моем доме», — хихикал Торий, и гости желали убедиться, что прислуживают во всем. Пиры, где гости пробовали Морвейн, как экзотическое блюдо: не только тело, но душу и разум, отделяя и дегустируя слои отчаяния, унижения, стыда, боли, глухой ненависти. Они обменивались впечатлениями о послевкусии, и самым страшным было слышать скучающее «Ее ненависть еще отдает надеждой. Испорченная нео. Циклов через сто дозреет… »
А затем стало хуже. Талар на коленях у черного алтаря, и игра, которую хозяин назвал «разрушение любви», ибо у всякого шедевра должно быть имя. Торий довел работу до совершенства — он заставил их чувствовать муки другого острее собственной боли. А потом ей предложили выбор. Простой: причини боль сама — или хозяин причинит тебе ее вдесятеро. Отказ означал мучения обоих: гости Тория заключали ставки, через сколько смертей супруги впервые убьют друг друга добровольно.