Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 6

Я как бы невзначай поинтересовался о результатах, и Григорий Иванович поделился, что больному действительно лучше, но вряд ли это будет веским доводом на заседании опеки, ведь полноценно управлять имением он все еще не может.

С врачом я раскланялся. Но, наверное, именно в тот момент мой ожидаемый ход дня свернул куда-то не туда.

Заседание опеки, просьба Корсакова, случайное замечание Варвары Федоровны о том, что ей придется защищать себя и ее внезапная вспышка с обвинениями, которые тогда показались мне беспочвенными. Все это укладывалось в цепочку, которая давала возможность сделать логический вывод.

Слова баронессы про то, что она подпишет документы своего дядюшки имели под собой серьезную почву: он уже на момент нашего пари собирался получить опеку над типографией Лерхен. А Варвара Федоровна, как мне это ни странно признавать, старательно пыталась защититься.

Я отправил Градского тихо поинтересоваться, когда будет заседание по делу Лерхен в присутствии. Чтобы быть там вовремя мне пришлось отложить свои дела, однако ж я все равно едва успел.

Дальше день просто покатился под горку со скоростью слетевшего с оси колеса. Жалобы на постой от пролитой у крыльца воды и украденных дров до неправильных взглядов солдат на хозяйскую дочь.

И это была всего первая неделя стоянки. Чем дальше, тем возмущений будет больше, но от этого нам никуда не деться — письма в командование идут долго, да и ответ ждать не меньше.

После, в заведении Еремеева меня встретил Градский с окончательным перечнем утраченных бумаг. Ладно, ведомости мы уже отпечатали новые — спасибо баронессе и ее упрямству. Некоторые прочие документы мне должны были прислать из Петербурга новые. Но карты-схемы, утвержденные в Петербурге… Сухих, не тронутых влагой не осталось ни одной, и это создавало проблему, с которой нужно было справляться здесь и сейчас.

И здесь и сейчас у меня был только один вариант — снова типография Лерхен. Вопреки всем моим убеждениям не работать с девицами, я понимал, что другой типографии я не доверю изготовление схем. Кстати, это тоже весьма раздражало: кому нравится поступаться своими принципами?

К Варваре Федоровне я отправился лично. Мог отправить Градского с письмом, но поехал сам. Ожидал, что она без вопросов и условий согласится на заказ. Но баронесса не бросилась принимать заказ, не стала благодарить за доверие и радоваться.

Перед глазами до сих пор стояла тонкая девичья ладонь поверх папки, которую я еще не успел открыть. Рядом с моими пальцами. В этот раз на руке не было следов от типографской краски, но уверенность была та же, что и при рукопожатии на балу.

Варвара Федоровна была готова отказать, несмотря на то, что этот заказ прибавил бы веса при повторном рассмотрении дела в опеке. Но не потому что боялась сложности работы — она разумно не собиралась брать на себя ответственность больше, чем могла удержать.

Еще несколько дней назад я назвал ее легкомысленной, идущей на поводу своих эмоций, как все девицы. Теперь я задумывался о том, стоит ли обобщать. Или исключение подтверждает правило?

В передней губернаторского дома меня встретил лакей, забрал шинель и фуражку. Перчатки я по привычке снял последними и забрал с собой, как и папку с картами-схемами, которые баронесса отказалась держать у себя.

Мне навстречу вышел Андрей Кириллович в домашнем сюртуке, но с лицом человека, который даже дома остается мыслями на работе. Видимо, в чем-то мы с ним были похожи.

Губернатор остановился, увидев меня.

— Николай Алексеевич.

— Андрей Кириллович.

Я поклонился. Он кивнул, потом посмотрел на папку у меня под мышкой, на лицо.

— Поздно возвращаетесь.

— День оказался длиннее, чем предполагалось, — ответил я, разведя руками.

— Если вы не намерены тотчас скрыться у себя, составьте мне общество на четверть часа. Коньяк найдется.

В голосе сквозила усталость человека, которому не хотелось оставаться в одиночестве, поскольку это вернуло бы его к тому, о чем он сейчас явно не хотел думать.

— Благодарю, — сказал я. — Не откажусь.

И это было правда — сам сейчас хотел отвлечься от суеты дня, начало которого, казалось, было неделю назад. Дубровский взял свечу у лакея и пригласил следовать за ним по неотапливаемой галерее в его кабинет, где на балу была устроена мужская часть.

Губернатор предложил располагаться на кресле у камина рядом с небольшим столиком. На нем уже стоял графин, два бокала и рядом лежала небольшая фотография.

Она привлекала внимание: портрет женщины у реки, получившийся очень живо, без привычной кукольности силуэта. Присмотревшись, я узнал Анну Викторовну. Тоже живую, будто она сняла с себя все напускное и предстала перед мастером просто молодой женщиной, а не женой губернатора.

Дубровский поставил свечу.

— Вы знакомы с такими снимками? — спросил он, указывая взглядом на портрет;

— С фотографиями — да. Эти снимки оказались очень востребованы на ярмарке.

— На ярмарке? — отчего-то переспросил Андрей Кириллович.

Он налил коньяк, передал мне бокал и сел рядом.

— Да, — ответил я. — Мне рассказывали, что девица Вересаева, та, с которой меня поставили в пару на полонезе, мастерски делала такие штуки на ярмарке.

Сам подумал, что девицы в Светлоярске весьма деятельные. Дубровский поднял на меня взгляд, как будто я рассказал ему сказку, которой он никогда не слышал.

Я снова посмотрел на фотографию.

— Снимок удачный.

— Да, — после короткой паузы сказал Дубровский. — В этом и затруднение.

Он не пояснил. Я не стал спрашивать.

За четыре дня в его доме я успел понять, что вокруг Анны Викторовны последнее время происходит нечто, о чем слуги говорят шепотом, гости — с недоумением, а сам губернатор просто старается молчать, но постоянно думает.

Эта фотография, в которой я не находил особо ничего странного, лежала в его кабинете и заставляла хмуриться.

— Как расположились ваши люди? — спросил Дубровский, меняя тему. Однако за вопросом я услышал: «Долго ли еще будут в стеснении мои люди?»

— Обычная неделя вынужденной стоянки, — ответил я. — Рапорт в Петербург я уже отправил. До получения распоряжений выступление нежелательно.

— А это еще примерно три недели? — прикинул губернатор.

— Если брать оптимистичные прогнозы и надеяться на то, что распутица окончательно не испортит тракты.

— Завтра полицмейстер пойдет по квартирам вместе с вашим офицером, — кивнул губернатор.

— Пришлю Градского.

— Хорошо. Пусть смотрит не только на людей, но и на хозяев. Город не должен платить за казенную задержку больше положенного. Но и казенный человек не должен жить хуже скотины только потому, что хозяин хочет скорее избавиться от постоя.

В Дубровском говорили и природная склонность к управлению, и прошлый военный опыт, и меня радовало то, что не нужно объяснять лишнее.

— Чем-то еще мы можем помочь вам? — это был скорее вопрос вежливости, поскольку Андрей Кириллович и так предложил больше, чем стоило ожидать.

— Думаю, что с остальным мы справимся, — ответил я. — Часть утраченных бумаг уже восстановили. Часть — еще предстоит.

— Все же изыскали возможность в частной типографии? У Ширяева? Хотя нет, вряд ли. Недавно губернское правление отдало ему большой печатный подряд к Пасхе. Он должно быть загружен не меньше губернской типографии.

Этот небольшой факт показался маленьким камешком, который оставил на гладкой поверхности озера большие круги. Особенно учитывая тот факт, что с документами по заседанию опеки я кратко успел ознакомиться.

— Нет, в типографии Лерхен, — произнес я.

— У баронессы? — уточнил губернатор. — Достаточно ли в деле понимает девица?

Я хмыкнул, понимая, что Андрей Кириллович рассуждает примерно так же как и я. Но если его удивляет его деятельная жена, то вряд ли ему стоит удивляться еще одной деятельной особе.

— Она выполняет обязательства и не боится дела, — я поставил стакан на столик. — И печать умеет держать на уровне. Бальные книжечки, Андрей Кириллович, вы видели. Благодарю за коньяк. И за приятный разговор.