Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 30

— По делу я, Елизавета Михайловна, — наконец произнес Ширяев. — А дела и есть основа всякого человеколюбия. Когда дело стоит крепко, тогда и ближнему помочь легче.

— Прекрасная мысль. Почти благотворительная. Надеюсь, вы непременно ее где-нибудь напечатаете. Под своим именем, разумеется.

Я прикрыла глаза. Нет, с этой женщиной определенно не стоило ссориться. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Ширяев сухо кашлянул. Я практически видела его красный нос, поджатые губы и испарину на лбу. Он понимал, что сословные рамки не позволят ему ответить так, как хочется без ущерба своей репутации. Особенно, когда это касается Арсеньевой.

— Не смею вас задерживать, — сдавленно произнес Ширяев.

— И правильно делаете, Иван Петрович, — я слышала, как Арсеньева довольно улыбается. — Я терпеть не могу, когда меня задерживают просто так.

Дверь открылась и закрылась. Пыхтение Ширяева я слышать перестала.

— Я к Варваре Федоровне, — Елизавета Михайловна сказала Дуне. — Скажите, Арсеньева.

Прежде чем кормилица заставит гостью ждать, я соскребла себя с кресла, расправила юбку и выпрямила спину. В переднюю я вышла уже с лицом человека, у которого все идет по плану.

— Здравствуйте, Елизавета Михайловна, — я сделала книксен. — Я ждала вас. Правда, после обеда.

— Приятно слышать, что меня хоть где-то ждут, — улыбнулась уголком рта гостья.

Арсеньева тоже поприветствовала меня. Дуня забрала у нее шубку и капор, и я пригласила даму в комнату, которая только за сегодняшний день встречала уже четвертого гостя.

Елизавета Михайловна в своем строгом темном платье из ткани с приятным мягким блеском и туго затянутом на ее худощавом теле корсете была словно окутана аурой властности и светской опасности. В нашей гостиной, имеющей заметные следы трудного положения семьи, Арсеньева выглядела дорого и чужеродно. Даже больше, чем губернаторша, хотя у той платье точно не было дешевле.

Вероятно, все дело именно в том, как держалась вдова.

— Принеси нам чаю, — попросила я кормилицу, а потом обратилась к Арсеньевой: — Присаживайтесь, Елизавета Михайловна.

— Вас, должно быть, интересует, почему я пришла раньше условленного времени, — чинно опускаясь в кресло, спросила она.

— Это так, — признала я, решив не юлить и не ходить вокруг да около.

В конце концов, если я буду просить ее стать попечителем над делом, она должна понимать, как обстоят дела с типографией. Именно для этого она и пришла же, так?

Елизавета Михайловна подняла одну бровь, оценив прямоту. Но на вопрос не ответила.

— Иван Петрович по делу или без дела? — перевела тему Арсеньева, глянув на листок с пометками на столике передо мной.

— Господин Ширяев решил напечатать его заказ в нашей типографии и выдать за свою работу, — так же честно признала я. — В качестве помощи.

— Какая щедрость и бескорыстие, — усмехнулась Елизавета Михайловна.

— Я тоже оценила широту замысла.

— Вы отказали?

— Я предложила оформить условия письменно, указать нашу типографию, принять первый оттиск подписью и потом расписаться в получении тиража, — кивнула на листок. — И непременно проверить бумаги у стряпчего.

Арсеньева чуть прищурилась, глядя на меня. Дуня как раз внесла чай и расставила перед нами чашки с ароматным чаем. Кажется, в этот раз Фенька заварила успокаивающую мяту. Да уж, в такой денек мне только это и может помочь.

— Софья Андреевна говорила, что вы упрямы, не глупы и слишком часто забываете, что прямота — это не всегда сила, — она очень изящно подняла чашку и посмотрела на меня поверх ободка.

— Она, как и любой яд, требует строгой дозировки, чтобы превратиться в лекарство, — ответила я, тоже взяв чашку.

Арсеньева улыбнулась, но совсем краем губ, словно не хотела давать мне лишней уверенности. Несколько секунд в гостиной висела тишина. Не мешающая, но заставляющая ожидать, как дело повернется дальше.

— Если бы я приехала вовремя, я рисковала увидеть намеренно созданную картину работы и благополучия, Варвара Федоровна, — наконец произнесла дама. — Мне же нужно было увидеть настоящее положение дел, чтобы составить о вас правильное впечатление.

Логично. Наверное, по ее мнению, я должна была сейчас наводить порядок и рассказывать работникам в типографии, как им себя вести и что делать при гостье.

Господи! Да мне с утра вздохнуть спокойно было некогда, не то что потемкинские деревни возводить. Но Арсеньева, конечно, не могла об этом знать.

Я сделала глоток, чувствуя, как приятное тепло растекается по языку и спускается в желудок. Даже дышать чуть свободнее стало.

В дверном проеме мелькнула мордашка Петьки, и Дуня вышла на пару минут.

— Вы добились цели? — спросила я, возвращая чашку на блюдце.

— Нечто интересное увидела, но до конца еще не поняла, — ответила Арсеньева. — А как ваш батюшка? Если вы позволите, я нанесу ему короткий визит.

Вежливую полуулыбку на лице я удержала, но внутренне замерла. Одно дело — губернаторша, которая могла увидеть рисующую Градову. И совсем другое Арсеньева. На кону стояли и работа с картами, и репутация княгини, и мои перспективы договориться с язвительной вдовой насчет попечительства.

Нет. Никаких визитов к Фридриху прямо сейчас.

— Простите, Елизавета Михайловна, но сегодня не получится, — сказала я как можно спокойнее. — Его утром уже проведывала Анна Викторовна. Григорий Иванович просил не злоупотреблять его силами, особенно сейчас, когда папенька сам активно пытается общаться с гостями.

Арсеньева чашку не выпустила, но ее взгляд стал острее, внимательней. Она словно легавая взяла след, поняв, что тут я изменила своей прямолинейности.

— Разумно, — произнесла она.

— Я не могу иначе, Елизавета Михайловна, — ответила я тверже, чем собиралась. — Я намерена приложить все усилия, чтобы помочь ему быстрее восстановиться. И это важнее, чем принимать всех, кто желает убедиться, что он еще жив.

Арсеньева почему-то не обиделась. Наоборот, в глазах ее мелькнуло одобрение.

— Забота о больном иногда бывает удобнейшим предлогом, — произнесла она. — Но в вашем случае, кажется, предлог совпал с правдой.

В этот момент в гостиную вошла Дуня, поклонилась и протянула мне поднос с письмом.

— Мальчишка от Михаила Васильевича Дьяконова. Велено передать вам в руки и спросить, будет ли ответ.

Я бросила взгляд на Арсеньеву. Та сделала вид, что сосредоточена на своем чае и ни в коем случае не прислушивается к тому, что говорит Дуня. Но она слушает, и по едва заметно поднятым бровям я понимаю, что фамилия Дьяконова для нее о чем-то да говорит.

— Передай, чтобы подождал ответа, — сказала я Дуне. — Прошу прощения, Елизавета Михайловна. Срочное дело.

Я сломала сургуч и развернула лист, стараясь не выдать, что пальцы вдруг стали не совсем послушными.

Почерк у Дьяконова оказался четкий, разборчивый, без лишних завитушек. Было заметно, что письмо для него — это инструмент, а не украшение. Он писал, что готов принять меня или приехать сам завтра. Не отказал — это уже радовало.

Кроме этого для встречи он попросил подготовить все необходимые документы — все те, что я уже готовила для второго заседания. Но самое главное было в последнем абзаце:

«Когда вопрос о попечении будет возобновлен, Вам будет полезно иметь собственное предложение о лице, которому присутствие могло бы поручить временный надзор. Но если подобного лица не будет, то вопрос будет решаться не о том, кому надлежит поручить дело, а о том, следует ли вовсе отказать Карлу Ивановичу. Последнее доказать труднее».

Логично. Если нет альтернативы, а назначить опекуна по закону надо — выберут то, что есть. И этот момент возвращает меня в настоящее — в разговор с Арсеньевой.

— Письма от стряпчих редко радуют людей, — замечает Елизавета Михайловна. — Судя по вашему лицу, вы тоже не исключение.

Я вздохнула и провела пальцем по краю письма. Во мне снова поднимались сомнения, просить Арсеньеву сейчас или еще подождать, спросить ли напрямую или зайти с исподвывертом, как это сделать так, чтобы не показаться несчастной девицей, которая готова ухватиться за первую попавшуюся возможность. В голове начала зарождаться тупая боль.